Сделать барашки из волос


Сделать барашки из волос

Copyright © 2007-2009 Engli.ru|При копировании материалов ссылка на Engli.ru обязательна


делает скидку
на все курсы
в марте

25%

Книги

Двуязычные книги на английском и русском языках

Bilingual books in English and Russian languages


И. Ильф и Е. Петров


Ilf and Petrov

Часть 1. Старгородский лев. Глава 1-7Часть 1. Старгородский лев. Глава 8-14Часть 2. В Москве. Глава 15-22Часть 2. В Москве. Глава 23-30Часть 3. Сокровище мадам Петуховой. Глава 31-35Часть 3. Сокровище мадам Петуховой. Глава 35-40

Ильф и Петров

Ilf and Petrov

Двенадцать стульев

The Twelve Chairs

Посвящается Валентину Петровичу Катаеву

 

СТАРГОРОДСКИЙ ЛЕВ

THE LION OF STARGOROD

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

CHAPTER ONE

ГЛАВА 1. БЕЗЕНЧУК И "НИМФЫ"

BEZENCHUK AND THE NYMPHS

В уездном городе N было так много парикмахерских заведений и бюро похоронных процессий, что, казалось, жители города рождаются лишь затем, чтобы побриться, остричься, освежить голову вежеталем и сразу же умереть. А на самом деле в уездном городе N люди рождались, брились и умирали довольно редко. Жизнь города была тишайшей. Весенние вечера были упоительны, грязь под луною сверкала, как антрацит, и вся молодежь города до такой степени была влюблена в секретаршу месткома коммунальников, что это просто мешало ей собирать членские взносы.

There were so many hairdressing establishments and funeral homes in the regional centre of N. that the inhabitants seemed to be born merely in order to have a shave, get their hair cut, freshen up their heads with toilet water and then die. In actual fact, people came into the world, shaved, and died rather rarely in the regional centre of N. Life in N. was extremely quiet. The spring evenings were delightful, the mud glistened like anthracite in the light of the moon, and all the young men of the town were so much in love with the secretary of the communal-service workers' local committee that she found difficulty in collecting their subscriptions.

Вопросы любви и смерти не волновали Ипполита Матвеевича Воробьянинова, хотя этими вопросами, по роду своей службы, он ведал с 9 утра до 5 вечера ежедневно, с получасовым перерывом для завтрака.

Matters of life and death did not worry Ippolit Matveyevich Vorobyaninov, although by the nature of his work he dealt with them from nine till five every day, with a half-hour break for lunch.

По утрам, выпив из причудливого (морозного с жилкой) стакана свою порцию горячего молока, поданного Клавдией Ивановной, он выходил из полутемного домика на просторную, полную диковинного весеннего света улицу «Им. тов. Губернского». Это была приятнейшая из улиц, какие встречаются в уездных городах. По левую руку, за волнистыми зеленоватыми стеклами, серебрились гроба похоронного бюро «Нимфа».

Each morning, having drunk his ration of hot milk brought to him by Claudia Ivanovna in a streaky frosted-glass tumbler, he left the dingy little house and went outside into the vast street bathed in weird spring sunlight; it was called Comrade Gubernsky Street. It was the nicest kind of street you can find in regional centres. On the left you could see the coffins of the Nymph Funeral Home glittering with silver through undulating green-glass panes.

Справа, за маленькими, с обвалившейся замазкой окнами, угрюмо возлежали дубовые, пыльные и скучные гроба, гробовых дел мастера Безенчука. Далее «Цирульный мастер Пьер и Константин» обещал своим потребителям «холю ногтей» и «ондулясион на дому». Еще дальше расположилась гостиница с парикмахерской, а за нею, на большом пустыре, стоял палевый теленок и нежно лизал поржавевшую, прислоненную (как табличка у подножия пальмы в ботаническом саду) к одиноко торчащим воротам вывеску:
ПОГРЕБАЛЬНАЯ КОНТОРА "Милости просим"

On the right, the dusty, plain oak coffins of Bezenchuk, the undertaker, reclined sadly behind small windows from which the putty was peeling off. Further up, "Master Barber Pierre and Constantine" promised customers a "manicure" and "home curlings". Still further on was a hotel with a hairdresser's, and beyond it a large open space in which a straw-coloured calf stood tenderly licking the rusty sign propped up against a solitary gateway. The sign read: Do-Us-the-Honour Funeral Home.

Хотя похоронных депо было множество, но клиентура у них была небольшая. «Милости просим» лопнуло еще за три года до того, как Ипполит Матвеевич осел в городе N, а мастер Безенчук пил горькую и даже однажды пытался заложить в ломбарде свой лучший выставочный гроб.

Although there were many funeral homes, their clientele was not wealthy. The Do-Us-the-Honour had gone broke three years before Ippolit Matveyevich settled in the town of N., while Bezenchuk drank like a fish and had once tried to pawn his best sample coffin.

Люди в городе N умирали редко, и Ипполит Матвеевич знал это лучше кого бы то ни было, потому что служил в загсе, где ведал столом регистрации смертей и браков.

People rarely died in the town of N. Ippolit Matveyevich knew this better than anyone because he worked in the registry office, where he was in charge of the registration of deaths and marriages.

Стол, за которым работал Ипполит Матвеевич, походил на старую надгробную плиту. Левый уголок его был уничтожен крысами. Хилые его ножки тряслись под тяжестью пухлых папок табачного цвета с записями, из которых можно было почерпнуть все сведения о родословных жителей города N и о генеалогических (или, как шутливо говаривал Ипполит Матвеевич, гинекологических) древах, произросших на скудной уездной почве.

The desk at which Ippolit Matveyevich worked resembled an ancient gravestone. The left-hand corner had been eaten away by rats. Its wobbly legs quivered under the weight of bulging tobacco-coloured files of notes, which could provide any required information on the origins of the town inhabitants and the family trees that had grown up in the barren regional soil.

В пятницу 15 апреля 1927 года Ипполит Матвеевич, как обычно, проснулся в половине восьмого и сразу же просунул нос в старомодное пенсне с золотой дужкой. Очков он не носил. Однажды, решив, что носить пенсне негигиенично, Ипполит Матвеевич направился к оптику и купил очки без оправы, с позолоченными оглоблями. Очки с первого раза ему понравились, но жена (это было незадолго до ее смерти) нашла, что в очках он вылитый Милюков, и он отдал очки дворнику. Дворник, хотя и не был близорук, к очкам привык и носил их с удовольствием.

On Friday, April 15, 1927, Ippolit Matveyevich woke up as usual at half past seven and immediately slipped on to his nose an old-fashioned pince-nez with a gold nosepiece. He did not wear glasses. At one time, deciding that it was not hygienic to wear pince-nez, he went to the optician and bought himself a pair of frameless spectacles with gold-plated sidepieces. He liked the spectacles from the very first, but his wife (this was shortly before she died) found that they made him look the spitting image of Milyukov, and he gave them to the man who cleaned the yard. Although he was not shortsighted, the fellow grew accustomed to the glasses and enjoyed wearing them.

- Бонжур! - пропел Ипполит Матвеевич самому себе, спуская ноги с постели. "Бонжур" указывало на то, что Ипполит Матвеевич проснулся в добром расположении. Сказанное при пробуждении "гут морген" обычно значило, что печень пошаливает, что пятьдесят два года-не шутка и что погода нынче сырая. Ипполит Матвеевич сунул сухощавые ноги в довоенные штучные брюки, завязал их у щиколоток тесемками и погрузился в короткие мягкие сапоги с узкими квадратными носами.

 "Bonjour!" sang Ippolit Matveyevich to himself as he lowered his legs from the bed. "Bonjour" showed that he had woken up in a. good humour. If he said "Guten Morgen" on awakening, it usually meant that his liver was playing tricks, that it was no joke being fifty-two, and that the weather was damp at the time.
Ippolit Matveyevich thrust his legs into pre-revolutionary trousers, tied the ribbons around his ankles, and pulled on short, soft-leather boots with narrow, square toes.

Через пять минут на Ипполите Матвеевиче красовался лунный жилет, усыпанный мелкой серебряной звездой, и переливчатый люстриновый пиджачок. Смахнув со своих седин оставшиеся после умывания росинки, Ипполит Матвеевич зверски пошевелил усами, в нерешительности потрогал рукою шероховатый подбородок, провел щеткой по коротко остриженным алюминиевым волосам и, учтиво улыбаясь, двинулся навстречу входившей в комнату теще - Клавдии Ивановне.

Five minutes later he was neatly arrayed in a yellow waistcoat decorated with small silver stars and a lustrous silk jacket that reflected the colours of the rainbow as it caught the light. Wiping away the drops of water still clinging to his grey hairs after his ablutions, Ippolit Matveyevich fiercely wiggled his moustache, hesitantly felt his bristly chin, gave his close-cropped silvery hair a brush and, then, smiling politely, went toward his mother-in-law, Claudia Ivanovna, who had just come into the room.

- Эпполе-эт, - прогремела она,-сегодня я видела дурной сон.

"Eppole-et," she thundered, "I had a bad dream last night."

 Слово "сон" было произнесено с французским прононсом.

 The word "dream" was pronounced with a French "r".

Ипполит Матвеевич поглядел на тещу сверху вниз. Его рост доходил до ста восьмидесяти пяти сантиметров, и с такой высоты ему легко и удобно было относиться к теще с некоторым пренебрежением.

 Ippolit Matveyevich looked his mother-in-law up and down. He was six feet two inches tall, and from that height it was easy for him to look down on his mother-in-law with a certain contempt.

Клавдия Ивановна продолжала:
- Я видела покойную Мари с распущенными волосами и в золотом кушаке.

Claudia Ivanovna continued: "I dreamed of the deceased Marie with her hair down, and wearing a golden sash."

От пушечных звуков голоса Клавдии Ивановны дрожала чугунная лампа с ядром, дробью и пыльными стеклянными цацками.
- Я очень встревожена. Боюсь, не случилось бы чего.
Последние слова были произнесены с такой силой, что каре волос на голове Ипполита Матвеевича колыхнулось в разные стороны. Он сморщил лицо и раздельно сказал:
- Ничего не будет, маман. За воду вы уже вносили?

The iron lamp with its chain and dusty glass toys all vibrated at the rumble of Claudia Ivanovna's voice. "I am very disturbed. I fear something may happen." These last words were uttered with such force that the square of bristling hair on Ippolit Matveyevich's head moved in different directions. He wrinkled up his face and said slowly:
"Nothing's going to happen, Maman. Have you paid the water rates?"

Оказывается, что не вносили. Калоши тоже не были помыты. Ипполит Матвеевич не любил своей тещи. Клавдия Ивановна была глупа, и ее преклонный возраст не позволял надеяться на то, что она когданибудь поумнеет. Скупа она была до чрезвычайности, и только бедность Ипполита Матвеевича не давала развернуться этому захватывающему чувству. Голос у нее был такой силы и густоты, что ему позавидовал бы Ричард Львиное Сердце, от крика которого, как известно, приседали кони. И кроме того,-что было самым ужасным,- Клавдия Ивановна видела сны. Она видела их всегда. Ей снились девушки в кушаках, лошади, обшитые желтым драгунским кантом, дворники, играющие на арфах, архангелы в сторожевых тулупах, прогуливающиеся по ночам с колотушками в руках, и вязальные спицы, которые сами собой прыгали по комнате, производя огорчительный звон. Пустая старуха была Клавдия Ивановна. Вдобавок ко всему под носом у нее выросли усы, и каждый ус был похож на кисточку для бритья.

 It appeared that she had not. Nor had the galoshes been washed. Ippolit Matveyevich disliked his mother-in-law. Claudia Ivanovna was stupid, and her advanced age gave little hope of any improvement. She was stingy in the extreme, and it was only Ippolit Matveyevich's poverty which prevented her giving rein to this passion. Her voice was so strong and fruity that it might well have been envied by Richard the Lionheart, at whose shout, as is well known, horses used to kneel. Furthermore, and this was the worst thing of all about her, she had dreams. She was always having dreams. She dreamed of girls in sashes, horses trimmed with the yellow braid worn by dragoons, caretakers playing harps, angels in watchmen's fur coats who went for walks at night carrying clappers, and knitting-needles which hopped around the room by themselves making a distressing tinkle. An empty-headed woman was Claudia Ivanovna. In addition to everything else, her upper lip was covered by a moustache, each side of which resembled a shaving brush.

 Ипполит Матвеевич, слегка раздраженный, вышел из дому.

Ippolit Matveyevich left the house in rather an irritable mood.

У входа в свое потасканное заведение стоял, прислонясь к дверному косяку и скрестив руки, гробовых дел мастер Безенчук. От систематических крахов своих коммерческих начинаний и от долговременного употребления внутрь горячительных напитков глаза мастера были ярко-желтыми, как у кота, и горели неугасимым огнем.

Bezenchuk the undertaker was standing at the entrance to his tumble-down establishment, leaning against the door with his hands crossed. The regular collapse of his commercial undertakings plus a long period of practice in the consumption of intoxicating drinks had made his eyes bright yellow like a cat's, and they burned with an unfading light.

- Почет дорогому гостю! - прокричал он скороговоркой, завидев Ипполита Матвеевича.- С добрым утром!

"Greetings to an honoured guest!" he rattled off, seeing Vorobyaninov. "Good mornin'."

 Ипполит Матвеевич вежливо приподнял запятнанную касторовую шляпу,
- Как здоровье тещеньки, разрешите узнать?
- Мр-мр-мр,- неопределенно ответил Ипполит Матвеевич и, пожав прямыми плечами, проследовал дальше.

Ippolit Matveyevich politely raised his soiled beaver hat. "How's your mother-in-law, might I inquire? " "Mrr-mrr," said Ippolit Matveyevich indistinctly, and shrugging his shoulders, continued on his way.

 - Ну, дай бог здоровьичка,-с горечью сказал Безенчук,- одних убытков сколько несем, туды его в качель!

 "God grant her health," said Bezenchuk bitterly. "Nothin' but losses, durn it." And crossing his hands on his chest, he again leaned against the doorway.

И снова, скрестив руки на груди, прислонился к двери.
У врат похоронного бюро "Нимфа" Ипполита Матвеевича снова попридержали. Владельцев "Нимфы" было трое. Они враз поклонились Ипполиту Матвеевичу и хором осведомились о здоровье тещи.

 At the entrance to the Nymph Funeral Home Ippolit Matveyevich was stopped once more. There were three owners of the Nymph. They all bowed to Ippolit Matveyevich and inquired in chorus about his mother-in-law's health.

- Здорова, здорова,- ответил Ипполит Матвеевич,- что ей делается! Сегодня золотую девушку видела, распущенную. Такое ей было видение во сне. Три "нимфа" переглянулись и громко вздохнули. Все эти разговоры задержали Ипполита Матвеевича в пути, и он, против обыкновения, пришел на службу тогда, когда часы, висевшие над лозунгом "Сделал свое дело-и уходи", показывали пять минут десятого.

 "She's well," replied Ippolit Matveyevich. "The things she does! Last night she saw a golden girl with her hair down. It was a dream."The three Nymphs exchanged glances and sighed loudly. These conversations delayed Vorobyaninov on his way, and contrary to his usual practice, he did not arrive at work until the clock on the wall above the slogan "Finish Your Business and Leave" showed five past nine.

 Ипполита Матвеевича за большой рост, а особенно за усы, прозвали в учреждении Мацистом, хотя у настоящего Мациста никаких усов не было.

Because of his great height, and particularly because of his moustache, Ippolit Matveyevich was known in the office as Maciste. although the real Maciste had no moustache. (Translator's Note: Maciste was an internationally known Italian actor of the time.)

Вынув из ящика стола синюю войлочную подушечку, Ипполит Матвеевич положил ее на стол, придал усам правильное направление (параллельно линии стола) и сел на подушечку, немного возвышаясь над тремя своими сослуживцами. Ипполит Матвеевич не боялся геморроя, он боялся протереть брюки и потому пользовался синим войлоком.

Taking a blue felt cushion out of a drawer in the desk, Ippolit Matveyevich placed it on his chair, aligned his moustache correctly (parallel to the top of the desk) and sat down on the cushion, rising slightly higher than his three colleagues. He was not afraid of getting piles; he was afraid of wearing out his trousers-that was why he used the blue cushion.

 За всеми манипуляциями советского служащего застенчиво следили двое молодых людей - мужчина и девица. Мужчина в суконном на вате пиджаке был совершенно подавлен служебной обстановкой, запахом ализариновых чернил, часами, которые часто и тяжело дышали, а в особенности строгим плакатом "Сделал свое дело - и уходи". Хотя дела своего мужчина в пиджаке еще и не начинал, но уйти ему уже хотелось. Ему казалось, что дело, по которому он пришел, настолько незначительно, что из-за него совестно беспокоить такого видного седого гражданина, каким был Ипполит Матвеевич. Ипполит Матвеевич и сам понимал, что у пришедшего дело маленькое, что оно терпит, а потому, раскрыв скоросшиватель э 2 и дернув щечкой, углубился в бумаги. Девица, в длинном жакете, обшитом блестящей черной тесьмой, пошепталась с мужчиной и, теплея от стыда, стала медленно подвигаться к Ипполиту Матвеевичу.

All these operations were watched timidly by two young persons-a boy and a girl. The young man, who wore a padded cotton coat, was completely overcome by the office atmosphere, the chemical smell of the ink, the clock that was ticking loud and fast, and most of all by the sharply worded notice "Finish Your Business and Leave". The young man in the coat had not even begun his business, but he was nonetheless ready to leave. He felt his business was so insignificant that it was shameful to disturb such a distinguished-looking grey-haired citizen as Vorobyaninov. Ippolit Matveyevich also felt the young man's business was a trifling one and could wait, so he opened folder no. 2 and, with a twitch of the cheek, immersed himself in the papers. The girl, who had on a long jacket edged with shiny black ribbon, whispered something to the young man and, pink with embarrassment, began moving toward Ippolit Matveyevich.

- Товарищ,-сказала она,- где тут... Мужчина в пиджаке радостно вздохнул и неожиданно для самого себя гаркнул:
- Сочетаться!

"Comrade," she said, "where do we . . ."
The young man in the padded coat sighed with pleasure and, unexpectedly for himself, blurted out:
"Get married!"

 Ипполит Матвеевич внимательно поглядел на перильца, за которыми стояла чета.

Ippolit Matveyevich looked thoughtfully at the rail behind which the young couple were standing.

- Рождение? Смерть?

 "Birth? Death?"

- Сочетаться,- повторил мужчина в пиджаке и растерянно оглянулся по сторонам.

"Get married?" repeated the young man in the coat and looked round him in confusion.

Девица прыснула. Дело было на мази. Ипполит Матвеевич с ловкостью фокусника принялся за работу. Записал старушечьим почерком имена новобрачных в толстые книги, строго допросил свидетелей, за которыми невеста сбегала во двор, долго и нежно дышал на квадратные штампы и, привстав, оттискивал их на потрепанных паспортах. Приняв от молодоженов два рубля и выдав квитанцию, Ипполит Матвеевич сказал, усмехнувшись: "За совершение таинства",- и поднялся во весь свой прекрасный рост, по привычке выкатив грудь (в свое время он нашивал корсет). Толстые желтые лучи солнца лежали на его плечах, как эполеты. Вид у него был несколько смешной, но необыкновенно торжественный. Двояковогнутые стекла пенсне лучились белым прожекторным светом. Молодые стояли, как барашки.

The girl gave a giggle. Things were going fine. Ippolit Matveyevich set to work with the skill of a magician. In spidery handwriting he recorded the names of the bride and groom in thick registers, sternly questioned the witnesses, who had to be fetched from outside, breathed tenderly and lengthily on the square rubber stamps and then, half rising to his feet, impressed them upon the tattered identification papers. Having received two roubles from the newly-weds "for administration of the sacrament", as he said with a smirk, and given them a receipt, Ippolit Matveyevich drew himself up to his splendid height, automatically pushing out his chest (he had worn a corset at one time). The wide golden rays of the sun fell on his shoulders like epaulettes. His appearance was slightly comic, but singularly impressive. The biconcave lenses of his pince-nez flashed white like searchlights. The young couple stood in awe.

 - Молодые люди, - заявил Ипполит Матвеевич выспренно, - позвольте вас поздравить, как говаривалось раньше, с законным браком. Очень, оч-чень приятно видеть таких молодых людей, как вы, которые, держась за руки, идут к достижению вечных идеалов. Очень, оч-чень приятно!

 "Young people," said Ippolit Matveyevich pompously, "allow me to congratulate you, as they used to say, on your legal marriage. It is very, very nice to see young people like yourselves moving hand in hand toward the realization of eternal ideals. It is very, ve-ery nice!'

 Произнесши эту тираду, Ипполит Матвеевич пожал новобрачным руки, сел и, весьма довольный собою, продолжал чтение бумаг из скоросшивателя № 2.

Having made this address, Ippolit Matveyevich shook hands with the newly married couple, sat down, and, extremely pleased with himself, continued to read the papers in folder no. 2.

За соседним столом служащие хрюкнули в чернильницы.
Началось спокойное течение служебного дня. Никто не тревожил стол регистрации смертей и браков. В окно было видно, как граждане, поеживаясь от весеннего холодка, разбредались по своим домам. Ровно в полдень запел петух в кооперативе "Плуг и молот". Никто этому не удивился. Потом раздались металлическое кряканье и клекот мотора, С улицы имени товарища Губернского выкатился плотный клуб фиолетового дыма. Клекот усилился. Из-за дыма вскоре появились контуры уисполкомовского автомобиля Гос. № 1 с крохотным радиатором и громоздким кузовом. Автомобиль, барахтаясь в грязи, пересек Старопанскую площадь и, колыхаясь, исчез в ядовитом дыму. Служащие долго еще стояли у окна, комментируя происшествие и ставя его в связь с возможным сокращением штата. Через некоторое время по деревянным мосткам осторожно прошел мастер Безенчук. Он целыми днями шатался по городу, выпытывая, не умер ли кто.

At the next desk the clerks sniggered into their ink-wells. The quiet routine of the working day had begun. No one disturbed the deaths-and-marriages desk. Through the windows citizens could be seen making their way home, shivering in the spring chilliness. At exactly midday the cock in the Hammer and Plough co-operative began crowing. Nobody was surprised. Then came the mechanical rattling and squeaking of a car engine. A thick cloud of violet smoke billowed out from Comrade Gubernsky Street, and the clanking grew louder. Through the smoke appeared the outline of the regional-executive-committee car Gos. No. 1 with its minute radiator and bulky body. Floundering in the mud as it went, the car crossed Staropan Square and, swaying from side to side, disappeared in a cloud of poisonous smoke. The clerks remained standing at the window for some time, commenting on the event and attempting to connect it with a possible reduction in staff. A little while later Bezenchuk cautiously went past along the footboards. For days on end he used to wander round the town trying to find out if anyone had died.

Служебный день подходил к концу. На соседней желтенькой с белым колокольне что есть мочи забили в колокола. Дрожали стекла. С колокольни посыпались галки, помитинговали над площадью и унеслись. Вечернее небо леденело над опустевшей площадью. Ипполиту Матвеевичу пора было уходить. Все, что имело родиться в этот день, родилось и было записано в толстые книги. Все желающие повенчаться были повенчаны и тоже записаны в толстые книги. И не было лишь, к явному разорению гробовщиков, ни одного смертного случая. Ипполит Матвеевич сложил дела, спрятал в ящик войлочную подушечку, распушил гребенкой усы и уже было, мечтая об огнедышащем супе, собрался пойти прочь, как дверь канцелярии распахнулась, на пороге ее появился гробовых дел мастер Безенчук.

The working day was drawing to a close. In the nearby white and yellow belfry the bells began ringing furiously. Windows rattled. Jackdaws rose one by one from the belfry, joined forces over the square, held a brief meeting, and flew off. The evening sky turned ice-grey over the deserted square. It was time for Ippolit Matveyevich to leave. Everything that was to be born on that day had been born and registered in the thick ledgers. All those wishing to get married had done so and were likewise recorded in the thick registers. And, clearly to the ruin of the undertakers, there had not been a single death. Ippolit Matveyevich packed up his files, put the felt cushion away in the drawer, fluffed up his moustache with a comb, and was just about to leave, having visions of a bowl of steaming soup, when the door burst open and Bezenchuk the undertaker appeared on the threshold.

 - Почет дорогому гостю, - улыбнулся Ипполит Матвеевич. - Что скажешь?

 "Greetings to an honoured guest," said Ippolit Matveyevich with a smile. "What can I do for you?"

Хотя дикая рожа мастера и сияла в наступивших сумерках, но сказать он ничего не смог.

The undertaker's animal-like face glowed in the dusk, but he was unable to utter a word.

 - Ну? - спросил Ипполит Матвеевич более строго.

 "Well?" asked Ippolit Matveyevich more severely.

 - "Нимфа", туды ее в качель, разве товар дает? – смутно молвил гробовой мастер. - Разве ж она может покупателя удовлетворить? Гроб - он одного лесу сколько требует...

 "Does the Nymph, durn it, really give good service?" said the undertaker vaguely. "Can they really satisfy customers? Why, a coffin needs so much wood alone."

 - Чего? - спросил Ипполит Матвеевич.

"What?" asked Ippolit Matveyevich.

- Да вот "Нимфа"... Их три семейства с одной торговлишки живут. Уже у них и матерьял не тот, и отделка похуже, и кисть жидкая, туды ее в качель.

"It's the Nymph. . . . Three families livin' on one rotten business. And their materials ain't no good, and the finish is worse. What's more, the tassels ain't thick enough, durn it.

А я - фирма старая. Основан в тысяча девятьсот седьмом году. У меня гроб - огурчик, отборный, любительский...

Mine's an old firm, though. Founded in 1907. My coffins are like gherkins, specially selected for people who know a good coffin."

- Ты что же это, с ума сошел? - кротко спросил Ипполит Матвеевич и двинулся к выходу.- Обалдеешь ты среди гробов.

"What are you talking about? Are you crazy?" snapped Ippolit Matveyevich and moved towards the door. "Your coffins will drive you out of your mind."

Безенчук предупредительно рванул дверь, пропустил Ипполита Матвеевича вперед, а сам увязался за ним, дрожа как бы от нетерпения.

Bezenchuk obligingly threw open the door, let Vorobyaninov go out first and then began following him, trembling as though with impatience.

- Еще когда "Милости просим" было, тогда верно! Против ихнего глазету ни одна фирма, даже в самой Твери, выстоять не могла, - туды ее в качель. А теперь, прямо скажу, лучше моего товара нет. И не ищите даже.

"When the Do-Us-the-Honour was goin', it was all right There wasn't one firm, not even in Tver, which could touch it in brocade, durn it. But now, I tell you straight, there's nothin' to beat mine. You don't even need to look."

Ипполит Матвеевич с гневом обернулся, посмотрел секунду на Безенчука сердито и зашагал несколько быстрее. Хотя никаких неприятностей по службе с ним сегодня не произошло, но почувствовал он себя довольно гадостно.

 Ippolit Matveyevich turned round angrily, glared at Bezenchuk, and began walking faster. Although he had not had any difficulties at the office that day, he felt rotten.

Три владельца "Нимфы" стояли у своего заведения в тех же позах, в каких Ипполит Матвеевич оставил их утром. Казалось, что с тех пор они не сказали - друг другу ни слова, но разительная перемена в лицах, таинственная удовлетворенность, темно мерцавшая в их глазах, показывала, что им известно кое-что значительное.

The three owners of the Nymph were standing by their establishment in the same positions in which Ippolit Matveyevich had left them that morning. They appeared not to have exchanged a single word with one another, yet a striking change in their expressions and a kind of secret satisfaction darkly gleaming in their eyes indicated that they had heard something of importance.

При виде своих коммерческих врагов Безенчук отчаянно махнул рукой, остановился и зашептал вслед Воробьянинову:
- Уступлю за тридцать два рублика. Ипполит Матвеевич поморщился и ускорил шаг.
- Можно в кредит,- добавил Безенчук. Трое же владельцев
"Нимфы" ничего не говорили. Они молча устремились вслед за Воробьяниновым, беспрерывно снимая на ходу картузы и вежливо кланяясь.

At the sight of his business rivals, Bezenchuk waved his hand in despair and called after Vorobyaninov in a whisper: "I'll make it thirty-two roubles." Ippolit Matveyevich frowned and increased his pace. "You can have credit," added Bezenchuk. The three owners of the Nymph said nothing. They sped after Vorobyaninov in silence, continually doffing their caps and bowing as they went.

Рассерженный вконец глупыми приставаниями гробовщиков, Ипполит Матвеевич быстрее обыкновенного взбежал на крыльцо, раздраженно соскреб о ступеньку грязь и, испытывая сильнейшие приступы аппетита, вошел в сени. Навстречу ему из комнаты вышел пышущий жаром священник церкви Фрола и Лавра отец Федор. Подобрав правой рукой рясу и не обращая внимания на Ипполита Матвеевича, отец Федор пронесся к выходу.

Highly annoyed by the stupid attentions of the undertakers, Ippolit Matveyevich ran up the steps of the porch more quickly than usual, irritably wiped his boots free of mud on one of the steps and, feeling strong pangs of hunger, went into the hallway. He was met by Father Theodore, priest of the Church of St. Frol and St. Laurence, who had just come out of the inner room and was looking hot and bothered. Holding up his cassock in his right hand, Father Theodore hurried past towards the door, ignoring Ippolit Matveyevich.

Тут Ипполит Матвеевич заметил излишнюю чистоту, новый режущий глаза беспорядок в расстановке немногочисленной мебели и ощутил щекотание в носу, происшедшее от сильного лекарственного запаха.

It was then that Vorobyaninov noticed the extra cleanliness and the unsightly disorder of the sparse furniture, and felt a tickling sensation in his nose from the strong smell of medicine.

В первой комнате Ипполита Матвеевича встретила соседка, агрономша Кузнецова. Она зашептала и замахала руками:

In the outer room Ippolit Matveyevich was met by his neighbour, Mrs. Kuznetsov, the agronomist. She spoke in a whisper, moving her hand about.

 - Ей хуже, она только что исповедовалась. Не стучите сапогами.

"She's worse. She's just made her confession. Don't make a noise with your boots."

 - Я не стучу,- покорно ответил Ипполит Матвеевич.- Что же случилось?

 "I'm not," said Ippolit Matveyevich meekly. "What's happened?"

 Мадам Кузнецова подобрала губы и показала рукой на дверь второй комнаты:
- Сильнейший сердечный припадок. И, повторяя явно чужие слова, понравившиеся ей своей значительностью, добавила:
- Не исключена возможность смертельного исхода. Я сегодня весь день на ногах. Прихожу утром за мясорубкой, смотрю-дверь открыта, в кухне никого, в этой комнате тоже, ну, я думаю, что Клавдия Ивановна пошла за мукой для куличей. Она давеча собиралась. Мука теперь, сами знаете, если не купишь заранее...

Mrs. Kuznetsov sucked in her lips and pointed to the door of the inner room: "Very severe heart attack."
Then, clearly repeating what she had heard, added: "The possibility of her not recovering should not be discounted. I've been on my feet all day. I came this morning to borrow the mincer and saw the door was open. There was no one in the kitchen and no one in this room either. So I thought Claudia Ivanovna had gone to buy flour to make some Easter cake. She'd been going to for some time. You know what flour is like nowadays. If you don't buy it beforehand . . ."

Мадам Кузнецова долго еще рассказывала бы про муку, про дороговизну и про то, как она нашла Клавдию Ивановну лежащей у изразцовой печки в совершенно мертвенном состоянии, но стон, раздавшийся из соседней комнаты, больно поразил слух Ипполита Матвеевича. Он быстро перекрестился слегка онемевшей рукой и прошел в комнату тещи.

Mrs. Kuznetsov would have gone on for a long time describing the flour and the high price of it and how she found Claudia Ivanovna lying by the tiled stove completely unconscious, had not a groan from the next room impinged painfully on Ippolit Matveyevich's ear. He quickly crossed himself with a somewhat feelingless hand and entered his mother-in-law's room.

ГЛАВА II. КОНЧИНА МАДАМ ПЕТУХОВОЙ

CHAPTER TWO. MADAME PETUKHOV'S DEMISE

Клавдия Ивановна лежала на спине, подсунув одну руку под голову. Голова ее была в чепце интенсивно абрикосового цвета, который был в какой-то моде в каком-то году, когда дамы носили "шантеклер" и только начинали танцевать аргентинский танец "танго".

Claudia Ivanovna lay on her back with one arm under her head. She was wearing a bright apricot-coloured cap of the type that used to be in fashion when ladies wore the "chanticleer" and had just begun to dance the tango.

Лицо Клавдии Ивановны было торжественно, но ровно ничего не выражало. Глаза смотрели в потолок.

Claudia Ivanovna's face was solemn, but expressed absolutely nothing. Her eyes were fixed on the ceiling.

- Клавдия Ивановна! - позвал Воробьянинов. Теща быстро зашевелила губами, но, вместо привычных уху Ипполита Матвеевича трубных звуков, он услышал стон, тихий, тонкий и такой жалостный, что сердце его дрогнуло. Блестящая слеза неожиданно быстро выкатилась из глаза и, словно ртуть, скользнула по лицу.

"Claudia Ivanovna!" called Ippolit Matveyevich. His mother-in-law moved her lips rapidly, but instead of the trumpet-like sounds to which his ear was accustomed, Ippolit Matveyevich only heard a groan, soft, high-pitched, and so pitiful that his heart gave a leap. A tear suddenly glistened in one eye and rolled down his cheek like a drop of mercury.

- Клавдия Ивановна, - повторил Воробьянинов, - что с вами?

"Claudia Ivanovna," repeated Vorobyaninov, "what's the matter?"

Но он снова не получил ответа. Старуха закрыла глаза и слегка завалилась на бок.

But again he received no answer. The old woman had closed her eyes and slumped to one side.

В комнату тихо вошла агрономша и увела его за руку, как мальчика, которого ведут мыться.

The agronomist came quietly into the room and led him away like a little boy taken to be washed.

- Она заснула. Врач не велел ее беспокоить. Вы, голубчик, вот что - сходите в аптеку. Нате квитанцию и узнайте, почем пузыри для льда. Ипполит Матвеевич во всем покорился мадам Кузнецовой, чувствуя ее неоспоримое превосходство в подобных делах.

"She's dropped off. The doctor didn't say she was to be disturbed. Listen, dearie, run down to the chemist's. Here's the prescription. Find out how much an ice-bag costs." Ippolit Matveyevich obeyed Madame Kuznetsov, sensing her indisputable superiority in such matters.

До аптеки бежать было далеко. По-гимназически, зажав в кулаке рецепт, Ипполит Матвеевич торопливо вышел на улицу.

It was a long way to the chemist's. Clutching the prescription in his fist like a schoolboy, Ippolit Matveyevich hurried out into the street.

Было уже почти темно. На фоне иссякающей зари виднелась тщедушная фигура гробовых дел мастера Безенчука, который, прислонясь к еловым воротам, закусывал хлебом и луком. Тут же рядом сидели на корточках три "нимфа" и, облизывая ложки, ели из чугунного горшочка гречневую кашу. При виде Ипполита Матвеевича гробовщики вытянулись, как солдаты. Безенчук обидчиво пожал плечами и, протянув руку в направлении конкурентов, проворчал:

It was almost dark, but against the fading light the frail figure of Bezenchuk could be seen leaning against the wooden gate munching a piece of bread and onion. The three Nymphs were squatting beside him, eating porridge from an iron pot and licking their spoons. At the sight of Vorobyaninov the undertakers sprang to attention, like soldiers. Bezenchuk shrugged his shoulders petulantly and, pointing to his rivals, said:

- Путаются, туды их в качель, под ногами.
Посреди Старопанской площади, у бюстика поэта Жуковского с высеченной на цоколе надписью: "Поэзия есть бог в святых мечтах земли", велись оживленные разговоры, вызванные известием о тяжелой болезни Клавдии Ивановны. Общее мнение собравшихся горожан сводилось к тому, что "все там будем" и что "бог дал, бог и взял".

"Always in me way, durn 'em."
In the middle of the square, near the bust of the "poet Zhukovsky, which was inscribed with the words "Poetry is God in the Sacred Dreams of the Earth", an animated conversation was in progress following the news of Claudia Ivanovna's stroke. The general opinion of the assembled citizens could have been summed up as "We all have to go sometime" and "What the Lord gives, the Lord takes back".

Парикмахер "Пьер и Константин", охотно отзывавшийся, впрочем, на имя "Андрей Иванович", и тут не упустил случая выказать свои познания в медицинской области, почерпнутые им из московского журнала "Огонек".

The hairdresser "Pierre and Constantine"-who also answered readily to the name of Andrew Ivanovich, by the way-once again took the opportunity to air his knowledge of medicine, acquired from the Moscow magazine Ogonyok.

- Современная наука,-говорил Андрей Иванович, - дошла до невозможного. Возьмите: скажем, у клиента прыщик на подбородке вскочил. Раньше до заражения крови доходило, а теперь в Москве, говорят, - не знаю, правда это или неправда,- на каждого клиента отдельная стерилизованная кисточка полагается.

"Modern science," Andrew Ivanovich was saying, "has achieved the impossible. Take this for example. Let's say a customer gets a pimple on his chin. In the old days that usually resulted in blood-poisoning. But they say that nowadays, in Moscow-I don't know whether it's true or not-a freshly sterilized shaving brush is used for every customer.

Граждане протяжно вздохнули.
- Это ты, Андрей, малость перехватил...
- Где же это видано, чтоб на каждого человека отдельная кисточка? Выдумает же!

The citizens gave long sighs. "Aren't you overdoing it a bit, Andrew?" "How could there be a different brush for every person? That's a good one!"

Бывший пролетарий умственного труда, а ныне палаточник Прусис даже разнервничался:

Prusis, a former member of the proletariat intelligentsia, and now a private stall-owner, actually became excited.

- Позвольте, Андрей Иванович, в Москве, по данным последней переписи, больше двух миллионов жителей? Так, значит, нужно больше двух миллионов кисточек? Довольно оригинально.

"Wait a moment, Andrew Ivanovich. According to the latest census, the population of Moscow is more than two million.  That means they'd need more than two million brushes. Seems rather curious."

Разговор принимал горячие формы и черт знает до чего дошел бы, если б в конце Осыпной улицы не показался Ипполит Матвеевич.
- Опять в аптеку побежал. Плохи дела, значит.
- Помрет старуха. Недаром Безенчук по городу сам не свой бегает.
- А доктор что говорит?

The conversation was becoming heated, and heaven only knows how it would have ended had not Ippolit Matveyevich appeared at the end of the street. "He's off to the chemist's again. Things must be bad." "The old woman will die. Bezenchuk isn't running round the town in a flurry for nothing." "What does the doctor say?"

- Что доктор! В страхкассе разве доктора? И здорового залечат!

"What doctor? Do you call those people in the social-insurance office doctors? They're enough to send a healthy man to his grave!"

 "Пьер и Константин", давно уже порывавшийся сделать сообщение на медицинскую тему, заговорил, опасливо оглянувшись:

"Pierre and Constantine", who had been longing for a chance to make a pronouncement on the subject of medicine, looked around cautiously, and said:

- Теперь вся сила в гемоглобине. Сказав это, "Пьер и Константин" умолк. Замолчали и горожане, каждый по-своему размышляя о таинственных силах гемоглобина.

"Haemoglobin is what counts nowadays." Having said that, he fell silent. The citizens also fell silent, each reflecting in his own way on the mysterious power of haemoglobin.

Когда поднялась луна и ее мятный свет озарил миниатюрный бюстик Жуковского, на медной его спине можно было ясно разобрать написанное мелом краткое ругательство.

 When the moon rose and cast its minty light on the miniature bust of Zhukovsky, a rude word could clearly be seen chalked on the poet's bronze back.

Впервые подобная надпись появилась на бюстике 15 июня 1897 года в ночь, наступившую непосредственно после открытия памятника. И как представители полиции, а впоследствии милиции ни старались, хулительная надпись аккуратно возобновлялась каждый день.

This inscription had first appeared on June 15, 1897, the same day that the bust had been unveiled. And despite all the efforts of the tsarist police, and later the Soviet militia, the defamatory word had reappeared each day with unfailing regularity.

В деревянных с наружными ставнями домиках уже пели самовары. Был час ужина. Граждане не стали понапрасну терять время и разошлись. Подул ветер.

The samovars were already singing in the little wooden houses with their outside shutters, and it was time for supper. The citizens stopped wasting their time and went their way. A wind began to blow.

Между тем Клавдия Ивановна умирала. Она то просила пить, то говорила, что ей нужно встать и сходить за отданными в починку парадными штиблетами Ипполита Матвеевича, то жаловалась на пыль, от которой, по ее словам, можно было задохнуться, то просила зажечь все лампы.

In the meantime Claudia Ivanovna was dying. First she asked for something to drink, then said she had to get up and fetch Ippolit Matveyevich's best boots from the cobbler. One moment she complained of the dust which, as she put it, was enough to make you choke, and the next asked for all the lamps to be lit.

Ипполит Матвеевич, который уже устал волноваться, ходил по комнате. В голову -ему лезли неприятные хозяйственные мысли. Он думал о том, как придется брать в кассе взаимопомощи аванс, бегать за попом и отвечать на соболезнующие письма родственников. Чтобы рассеяться немного, Ипполит Матвеевич вышел на крыльцо. В зеленом свете луны стоял гробовых дел мастер Безенчук.

Ippolit Matveyevich paced up and down the room, tired of worrying. His mind was full of unpleasant, practical thoughts. He was thinking how he would have to ask for an advance at the mutual assistance office, fetch the priest, and answer letters of condolence from relatives. To take his mind off these things, Ippolit Matveyevich went out on the porch. There, in the green light of the moon, stood Bezenchuk the undertaker.

- Так как же прикажете, господин Воробьянинов? – спросил мастер, прижимая к груди картуз.
- Что ж, пожалуй, - угрюмо ответил Ипполит Матвеевич.
- А "Нимфа", туды ее в качель, разве товар дает! - заволновался Безенчук.
- Да пошел ты к черту! Надоел!

"So how would you like it, Mr. Vorobyaninov?" asked the undertaker, hugging his cap to his chest. "Yes, probably," answered Ippolit Matveyevich gloomily. "Does the Nymph, durn it, really give good service?" said Bezenchuk, becoming agitated. "Go to the devil! You make me sick!"

- Я ничего. Я насчет кистей и глазета. Как сделать, туды ее в качель? Первый сорт, прима? Или как?

"I'm not doin' nothin'. I'm only askin' about the tassels and brocade. How shall I make it? Best quality? Or how?"

- Без всяких кистей и глазетов. Простой деревянный гроб. Сосновый. Понял?

"No tassels or brocade. Just an ordinary coffin made of pine-wood. Do you understand? "

Безенчук приложил палец к губам, показывая этим, что он все понимает, повернулся и, балансируя картузом, но все же шатаясь, отправился восвояси. Тут только Ипполит Матвеевич заметил, что мастер смертельно пьян.

Bezenchuk put his finger to his lips to show that he understood perfectly, turned round and, managing to balance his cap on his head although he was staggering, went off. It was only then that Ippolit Matveyevich noticed that he was blind drunk.

На душе Ипполита Матвеевича снова стало необыкновенно гадостно. Он не представлял себе, как будет приходить в опустевшую, замусоренную квартиру. Ему казалось, что со смертью тещи исчезнут те маленькие удобства и привычки, которые он с усилиями создал себе после революции, похитившей у него большие удобства и широкие привычки. "Жениться?-подумал Ипполит Матвеевич.- На ком? На племяннице начальника милиции, на Bapвape Степановне, сестре Прусиса? Или, может быть, нанять домработницу? Куда там! Затаскает по судам. Да и накладно".

Ippolit Matveyevich felt singularly upset. He tried to picture himself coming home to an empty, dirty house. He was afraid his mother-in-law's death would deprive him of all those little luxuries and set ways he had acquired with such effort since the revolution-a revolution which had stripped him of much greater luxuries and a grander way of life. "Should I marry?" he wondered. "But who? The militia chief's niece or Barbara Stepanova, Prusis's sister? Or maybe I should hire a housekeeper. But what's the use? She would only drag me around the law courts. And it would cost me something, too!"

Жизнь сразу почернела в глазах Ипполита Матвеевича. Полный негодования и отвращения ко всему на свете, он снова вернулся в дом.
Клавдия Ивановна уже не бредила. Высоко лежа на подушках, она посматривала на вошедшего Ипполита Матвеевича вполне осмысленно и, как ему показалось, даже строго.

The future suddenly looked black for Ippolit Matveyevich. Full of indignation and disgust at everything around him, he went back into the house. Claudia Ivanovna was no longer delirious. Lying high on her pillows, she looked at Ippolit Matveyevich, in full command of her faculties, and even sternly, he thought.

- Ипполит,- прошептала она явственно,- сядьте около меня. Я должна рассказать вам...

"Ippolit Matveyevich," she whispered clearly. "Sit close to me. I want to tell you something."

Ипполит Матвеевич с неудовольствием сел, вглядываясь в похудевшее усатое лицо тещи. Он попытался улыбнуться и сказать что-нибудь ободряющее. Но улыбка получилась дикая, а ободряющих слов совсем не нашлось. Из горла Ипполита Матвеевича вырвалось лишь неловкое пиканье.

Ippolit Matveyevich sat down in annoyance, peering into his mother-in-law's thin, bewhiskered face. He made an attempt to smile and say something encouraging, but the smile was hideous and no words of encouragement came to him. An awkward wheezing noise was all he could produce.

- Ипполит,- повторила теща,- помните вы наш гостиный гарнитур?

"Ippolit," repeated his mother-in-law, "do you remember our drawing-room suite?"

- Какой?-спросил Ипполит Матвеевич с предупредительностью, возможной лишь к очень больным людям.

"Which one?" asked Ippolit Matveyevich with that kind of polite attention that is only accorded to the very sick.

- Тот... Обитый английским ситцем...

"The one . . . upholstered in English chintz."

- Ах, это в моем доме?

"You mean the suite in my house?"

- Да, в Старгороде...

 "Yes, in Stargorod."

- Помню, отлично помню... Диван, дюжина стульев и круглый столик о шести ножках. Мебель была превосходная, гамбсовская... А почему вы вспомнили?

"Yes, I remember it very well... a sofa, a dozen chairs and a round table with six legs. It was splendid furniture. Made by Hambs... But why does it come to mind?"

Но Клавдия Ивановна не смогла ответить. Лицо ее медленно стало покрываться купоросным цветом. Захватило почему-то дух и у Ипполита Матвеевича. Он отчетливо вспомнил гостиную в своем особняке, симметрично расставленную ореховую мебель с гнутыми ножками, начищенный восковой пол, старинный коричневый рояль и овальные черные рамочки с дагерротипами сановных родственников на стенах.

Claudia Ivanovna, however, was unable to answer. Her face had slowly begun to turn the colour of copper sulphate. For some reason Ippolit Matveyevich also caught his breath. He clearly remembered the drawing-room in his house and its symmetrically arranged walnut furniture with curved legs, the polished parquet floor, the old brown grand piano, and the oval black-framed daguerreotypes of high-ranking relatives on the walls.

Тут Клавдия Ивановна деревянным, равнодушным голосом сказала:

Claudia Ivanovna then said in a wooden, apathetic voice:

- В сиденье стула я зашила свои брильянты. Ипполит Матвеевич покосился на старуху.

"I sewed my jewels into the seat of a chair." Ippolit Matveyevich looked sideways at the old woman.

- Какие брильянты ?- спросил он машинально, но тут же спохватился. - Разве их не отобрали тогда, во время обыска?

 "What jewels?" he asked mechanically, then, suddenly realizing what she had said, added quickly: "Weren't they taken when the house was searched?"

- Я спрятала брильянты в стул, - упрямо повторила старуха.

I hid the jewels in a chair," repeated the old woman stubbornly.

 Ипполит Матвеевич вскочил и, посмотрев на освещенное керосиновой лампой каменное лицо Клавдии Ивановны, понял, что она не бредит.

Ippolit Matveyevich jumped up and, taking a close look at Claudia Ivanovna's stony face lit by the paraffin lamp, saw she was not raving.

- Ваши брильянты! - закричал он, пугаясь силы своего голоса.- В стул! Кто вас надоумил? Почему вы не дали их мне?

"Your jewels!" he cried, startled at the loudness of his own voice. "In a chair? Who induced you to do that? Why didn't you give them to me?"

- Как же было дать вам брильянты, когда вы пустили по ветру имение моей дочери?-спокойно и зло молвила старуха.

"Why should I have given them to you when you squandered away my daughter's estate?" said the old woman quietly and viciously.

Ипполит Матвеевич сел и сейчас же снова встал. Сердце его с шумом рассылало потоки крови по всему телу. В голове начало гудеть.

Ippolit Matveyevich sat down and immediately stood up again. His heart was noisily sending the blood coursing around his body. He began to hear a ringing in his ears.

- Но вы их вынули оттуда? Они здесь? Старуха отрицательно покачала головой.

"But you took them out again, didn't you? They're here, aren't they?" The old woman shook her head.

- Я не успела. Вы помните, как быстро и неожиданно нам пришлось бежать. Они остались в стуле, который стоял между терракотовой лампой и камином.

"I didn't have time. You remember how quickly and unexpectedly we had to flee. They were left in the chair . .. the one between the terracotta lamp and the fireplace."

- Но ведь это же безумие! Как вы похожи на свою дочь! - закричал Ипполит Матвеевич полным голосом.

"But that was madness! You're just like your daughter," shouted Ippolit Matveyevich loudly.

И уже не стесняясь тем, что находится у постели умирающей, с грохотом отодвинул стул и засеменил по комнате. Старуха безучастно следила за действиями Ипполита Матвеевича.

And no longer concerned for the fact that he was at the bedside of a dying woman, he pushed back his chair with a crash and began prancing about the room.

- Но вы хотя бы представляете себе, куда эти стулья могли попасть? Или вы думаете, быть может, что они смирнехонько стоят в гостиной моего дома и ждут, покуда вы придете забрать ваши р-регалии? Старуха ничего не ответила.

"I suppose you realize what may have happened to the chairs? Or do you think they're still there in the drawing-room in my house, quietly waiting for you to come and get your jewellery?" The old woman did not answer.

У делопроизводителя загса от злобы свалилось с носа пенсне и, мелькнув у колен золотой дужкой, грянулось об пол.

The registry clerk's wrath was so great that the pince-nez fell of his nose and landed on the floor with a tinkle, the gold nose-piece glittering as it passed his knees.

- Как? Засадить в стул брильянтов на семьдесят тысяч! В стул, на котором неизвестно кто сидит!

"What? Seventy thousand roubles' worth of jewellery hidden in a chair! Heaven knows who may sit on that chair!"

Тут Клавдия Ивановна всхлипнула и подалась всем корпусом к краю кровати. Рука ее, описав полукруг, пыталась ухватить Ипполита Матвеевича, но тотчас же упала на стеганое фиолетовое одеяло. Ипполит Матвеевич, повизгивая от страха, бросился к соседке.
- Умирает, кажется!

At this point Claudia Ivanovna gave a sob and leaned forward with her whole body towards the edge of the bed. Her hand described a semi-circle and reached out to grasp Ippolit Matveyevich, but then fell back on to the violet down quilt. Squeaking with fright, Ippolit Matveyevich ran to fetch his neighbour. "I think she's dying," he cried.

Агрономша деловито перекрестилась и, не скрывая своего любопытства, вместе с мужем, бородатым агрономом, побежала в дом Ипполита Матвеевича. Сам Воробьянинов ошеломленно забрел в городской сад.

The agronomist crossed herself in a businesslike way and, without hiding her curiosity, hurried into Ippolit Matveyevich's house, accompanied by her bearded husband, also an agronomist. In distraction Vorobyaninov wandered into the municipal park.

Покуда чета агрономов со своей прислугой прибирала в комнате покойной, Ипполит Матвеевич бродил по саду, натыкаясь на скамьи и принимая окоченевшие от ранней весенней любви парочки за кусты.

While the two agronomists and their servants tidied up the deceased woman's room, Ippolit Matveyevich roamed around the park, bumping into benches and mistaking for bushes the young couples numb with early spring love.

В голове Ипполита Матвеевича творилось черт знает что. Звучали цыганские хоры, грудастые дамские оркестры беспрерывно исполняли "танго-амапа", представлялись ему московская зима и черный длинный рысак, презрительно хрюкающий на пешеходов. Многое представлялось Ипполиту Матвеевичу: и оранжевые упоительно дорогие кальсоны, и лакейская преданность, и возможная поездка в Канны. Ипполит Матвеевич зашагал медленнее и вдруг споткнулся о тело гробовых дел мастера Безенчука. Мастер спал, лежа в тулупе поперек садовой дорожки. От толчка он проснулся, чихнул и живо встал.

The strangest things were going on in Ippolit Matveyevich's head. He could hear the sound of gypsy choirs and orchestras composed of big-breasted women playing the tango over and over again; he imagined the Moscow winter and a long-bodied black trotter that snorted contemptuously at the passers-by. He imagined many different things: a pair of deliriously expensive orange-coloured panties, slavish devotion, and a possible trip to Cannes. Ippolit Matveyevich began walking more slowly and suddenly stumbled over the form of Bezenchuk the undertaker. The latter was asleep, lying in the middle of the path in his fur coat. The jolt woke him up. He sneezed and stood up briskly.

- Не извольте беспокоиться, господин Воробьянинов, - сказал он горячо, как бы продолжая начатый давеча разговор. – Гроб - он работу любит.

 "Now don't you worry, Mr Vorobyaninov," he said heatedly, continuing the conversation started a while before. "There's lots of work goes into a coffin."

- Умерла Клавдия Ивановна, - сообщил заказчик.

"Claudia Ivanovna's dead," his client informed him.

- Ну, царствие небесное, - согласился Безенчук. Преставилась, значит, старушка... Старушки, они всегда преставляются... Или богу душу отдают, - это смотря какая старушка. Ваша, например, маленькая и в теле, - значит преставилась. А, например, которая покрупнее да похудее - та, считается, богу душу отдает...

"Well, God rest her soul," said Bezenchuk. "So the old lady's passed away. Old ladies pass away ... or they depart this life. It depends who she is. Yours, for instance, was small and plump, so she passed away. But if it's one who's a bit bigger and thinner, then they say she has departed this life..."

 - То есть как это считается? У кого это считается?

"What do you mean 'they say'? Who says?"

- У нас и считается. У мастеров. Вот вы, например, мужчина видный, возвышенного роста, хотя и худой. Вы, считается, ежели, не дай бог, помрете, что в ящик сыграли. А который человек торговый, бывшей купеческой гильдии, тот, значит, приказал долго жить. А если кто чином поменьше, дворник, например, или кто из крестьян, про того говорят: перекинулся или ноги протянул. Но самые могучие когда помирают, железнодорожные кондуктора или из начальства кто, то считается, что дуба дают. Так про них и говорят: "А наш-то, слышали, дуба дал".

"We say. The undertakers. Now you, for instance. You're distinguished-lookin' and tall, though a bit on the thin side. If you should die, God forbid, they'll say you popped off. But a tradesman, who belonged to the former merchants' guild, would breathe his last. And if it's someone of lower status, say a caretaker, or a peasant, we say he has croaked or gone west. But when the high-ups die, say a railway conductor or someone in administration, they say he has kicked the bucket. They say: 'You know our boss has kicked the bucket, don't you?' "

Потрясенный этой странной классификацией человеческих смертей, Ипполит Матвеевич спросил:

Shocked by this curious classification of human mortality, Ippolit Matveyevich asked:

- Ну, а когда ты помрешь, как про тебя мастера скажут?

"And what will the undertakers say about you when you die?"

- Я-человек маленький. Скажут: "гигнулся Безенчук". А больше ничего не скажут. И строго добавил:

"I'm small fry. They'll say, 'Bezenchuk's gone', and nothin' more." And then he added grimly:

- Мне дуба дать или сыграть в ящик - невозможно: у меня комплекция мелкая... А с гробом как, господин Воробьянинов? Неужто без кистей и глазету ставить будете?

 "It's not possible for me to pop off or kick the bucket; I'm too small. But what about the coffin, Mr Vorobyaninov? Do you really want one without tassels and brocade? "

Но Ипполит Матвеевич, снова потонув в ослепительных мечтах, ничего не ответил и двинулся вперед. Безенчук последовал за ним, подсчитывая что-то на пальцах и, по обыкновению, бормоча.

But Ippolit Matveyevich, once more immersed in dazzling dreams, walked on without answering. Bezenchuk followed him, working something out on his fingers and muttering to himself, as he always did.

Луна давно сгинула. Было по-зимнему холодно. Лужи снова затянуло ломким вафельным льдом. На улице имени товарища Губернского, куда вышли спутники, ветер дрался с вывесками. Со стороны Старопанской площади, со звуками опускаемой шторы, выехал пожарный обоз на тощих лошадях.

The moon had long since vanished and there was a wintry cold. Fragile, wafer-like ice covered the puddles. The companions came out on Comrade Gubernsky Street, where the wind was tussling with the hanging shop-signs. A fire-engine drawn by skinny horses emerged from the direction of Staropan Square with a noise like the lowering of a blind.

Пожарные, свесив парусиновые ноги с площадки, мотали головами в касках и пели нарочито противными голосами:

Swinging their canvas legs from the platform, the firemen wagged their helmeted heads and sang in intentionally tuneless voices:

- Нашему брандмейстеру слава, Нашему дорогому товарищу Насосову сла-ава!..

"Glory to our fire chief,  Glory to dear Comrade Pumpoff!"

- На свадьбе у Кольки, брандмейстерова сына, гуляли, - равнодушно сказал Безенчук и почесал под тулупом грудь. - Так неужто без глазету и без всего делать?

"They've been havin' a good time at Nicky's wedding," remarked Bezenchuk nonchalantly. "He's the fire chief's son." And he scratched himself under his coat. "So you really want it without tassels and brocade?"

Как раз к этому времени Ипполит Матвеевич уже решил все. "Поеду, - решил он, - найду. А там посмотрим" .И в брильянтовых мечтах даже покойницатеща показалась ему милее, чем была. Он повернулся к Безенчуку:

By that moment Ippolit Matveyevich had finally made up his mind. "I'll go and find them," he decided, "and then we'll see." And in his jewel-encrusted visions even his deceased mother-in-law seemed nicer than she had actually been. He turned to Bezenchuk and said:

- Черт с тобой! Делай! Глазетовый! С кистями!

"Go on then, damn you, make it! With brocade! And tassels!"

ГЛАВА III. ЗЕРЦАЛО ГРЕШНОГО

CHAPTER THREE. THE PARABLE OF THE SINNER

Исповедав умирающую Клавдию Ивановну, священник церкви Фрола и Лавра, отец Федор Востриков, вышел из дома Воробьянинова в полном ажиотаже и всю дорогу до своей квартиры прошел, рассеянно глядя по сторонам и смущенно улыбаясь. К концу дороги рассеянность его дошла до такой степени, что он чуть было не угодил под уисполкомовский автомобиль Гос. э 1. Выбравшись из фиолетового тумана, напущенного адской машиной, отец Востриков пришел в совершенное расстройство и, несмотря на почтенный сан и средние годы, проделал остаток пути фривольным полугалопом.

Having heard the dying Claudia Ivanovna's confession, Father Theodore Vostrikov, priest of the Church of St. Frol and St. Laurence, left Vorobyaninov's house in a complete daze and the whole way home kept looking round him distractedly and smiling to himself in confusion. His bewilderment became so great in the end that he was almost knocked down by the district-executive-committee motor-car, Gos. No. 1. Struggling out of the cloud of purple smoke issuing from the infernal machine, Father Vostrikov reached the stage of complete distraction, and, despite his venerable rank and middle age, finished the journey at a frivolous half-gallop.

Матушка Катерина Александровна накрывала к ужину. Отец Федор в свободные от всенощной дни любил ужинать рано. Но сейчас, сняв шляпу и теплую, на ватине, рясу, батюшка быстро проскочил в спальню, к удивлению матушки, заперся там и глухим голосом стал напевать "Достойно есть".
Матушка присела на стул и боязливо зашептала:

His wife, Catherine, was laying the table for supper. On the days when there was no evening service to conduct, Father Theodore liked to have his supper early. This time, however, to his wife's surprise, the holy father, having taken off his hat and warm padded cassock, skipped past into the bedroom, locked himself in and began chanting the prayer "It Is Meet" in a tuneless voice.
His wife sat down on a chair and whispered in alarm:

- Новое дело затеял... Порывистая душа отца Федора не знала покоя. Не знала она его никогда. Ни тогда, когда он был воспитанником духовного училища, Федей, ни когда он был усатым семинаристом, Федор Иванычем. Перейдя из семинарии в университет и проучившись на юридическом факультете три года, Востриков в 1915 году убоялся возможной мобилизации и снова пошел по духовной. Сперва был рукоположен в диаконы, а потом посвящен в сан священника и назначен в уездный город N. И всегда, во всех этапах духовной и гражданской карьеры, отец Федор оставался стяжателем.

"He's up to something again."
Father Theodore's tempestuous soul knew no rest, nor had ever known it. Neither at the time when he was Theo, a pupil of the Russian Orthodox Church school, nor when he was Theodore Ivanych, a bewhiskered student at the college. Having left the college and studied law at the university for three years in 1915 Vostrikov became afraid of the possibility of mobilization and returned to the Church. He was first anointed a deacon, then ordained a priest and appointed to the regional centre of N. But the whole time, at every stage of his clerical and secular career, Father Theodore never lost interest in worldly possessions.

Мечтал отец Востриков о собственном свечном заводе. Терзаемый видением больших заводских барабанов, наматывающих толстые восковые канаты, отец Федор изобретал различные проекты, осуществление которых должно было доставить ему основной и оборотный капиталы для покупки давно присмотренного в Самаре заводика.

He cherished the dream of possessing his own candle factory. Tormented by the vision of thick ropes of wax winding on to the factory drums, Father Theodore devised various schemes that would bring in enough basic capital to buy a little factory in Samara which he had had his eye on for some time.

Идеи осеняли отца Федора неожиданно и он сейчас же принимался за работу. Отец Федор начинал варить мраморное стирочное мыло; наваривал его пуды, но мыло, хотя и заключало в себе огромный процент жиров, не мылилось и вдобавок стоило втрое дороже, чем "плуг-и-молотовское". Мыло долго потом мокло и разлагалось в сенях, так что Катерина Александровна, проходя мимо него, даже всплакивала. А еще потом мыло выбрасывали в выгребную яму.

Ideas occurred to Father Theodore unexpectedly, and when they did he used to get down to work on the spot. He once started making a marble-like washing-soap; he made pounds and pounds of it, but despite an enormous fat content, the soap would not lather, and it cost twice as much as the Hammer and Plough brand, to boot. For a long time after it remained in the liquid state gradually decomposing on the porch of the house, and whenever his wife, Catherine, passed it, she would wipe away a tear. The soap was eventually thrown into the cesspool.

Прочитав в каком-то животноводческом журнале, что мясо кроликов нежно, как у цыпленка, что плодятся они во множестве и что разведение их может принести рачительному хозяину немалые барыши, отец Федор немедленно обзавелся полдюжиной производителей, и уже через два месяца собака Нерка, испуганная неимоверным количеством ушастых существ, заполнивших двор и дом, сбежала неизвестно куда. Проклятые обыватели города N оказались чрезвычайно консервативными и с редким единодушием не покупали востриковских кроликов. Тогда отец Федор, переговорив с попадьей, решил украсить свое меню кроликами, мясо которых превосходит по вкусу мясо цыплят. Из кроликов приготовляли жаркое, битки, пожарские котлеты; кроликов варили в супе, подавали к ужину в холодном виде и запекали в бабки. Это не привело ни к чему. Отец Федор подсчитал, что при переходе исключительно на кроличий паек семья сможет съесть за месяц не больше сорока животных, в то время как ежемесячный приплод составляет девяносто штук, причем число это с каждым месяцем будет увеличиваться в геометрической прогрессии.

Reading in a farming magazine that rabbit meat was as tender as chicken, that rabbits were highly prolific, and that a keen farmer could make a mint of money breeding them, Father Theodore immediately acquired half a dozen stud rabbits, and two months later, Nerka the dog, terrified by the incredible number of long-eared creatures filling the yard and house, fled to an unknown destination. However, the wretchedly provincial citizens of the town of N. proved extraordinarily conservative and, with unusual unanimity, refused to buy Vostrikov's rabbits. Then Father Theodore had a talk with his wife and decided to enhance his diet with the rabbit meat that was supposed to be tastier than chicken. The rabbits were roasted whole, turned into rissoles and cutlets, made into soup, served cold for supper and baked in pies. But to no avail. Father Theodore worked it out that even if they switched exclusively to a diet of rabbit, the family could not consume more than forty of the creatures a month, while the monthly increment was ninety, with the number increasing in a geometrical progression.

Тогда Востриковы решили давать домашние обеды. Отец. Федор весь вечер писал химическим карандашом на аккуратно нарезанных листках арифметической бумаги объявление о даче вкусных домашних обедов, приготовляемых исключительно на свежем коровьем масле. Объявление начиналось словами: "Дешево и вкусно". Попадья наполнила эмалированную мисочку мучным клейстером, и отец Федор поздно вечером налепил объявления на всех телеграфных столбах и поблизости советских учреждений.

 The Vostrikovs then decided to sell home-cooked meals. Father Theodore spent a whole evening writing out an advertisement in indelible pencil on neatly cut sheets of graph paper, announcing the sale of tasty home-cooked meals prepared in pure butter. The advertisement began "Cheap and Good!" His wife filled an enamel dish with flour-and-water paste, and late one evening the holy father went around sticking the advertisements on all the telegraph poles, and also in the vicinity of state-owned institutions.

Новая затея имела большой успех. В первый же день явилось семь человек, в том числе делопроизводитель военкомата Бендин и заведующий подотделом благоустройства Козлов, тщанием которого недавно был снесен единственный в городе памятник старины-Триумфальная арка елисаветинских времен, мешавшая, по его словам, уличному движению.

The new idea was a great success. Seven people appeared the first day, among them Bendin, the military-commissariat clerk, by whose endeavour the town's oldest monument-a triumphal arch, dating from the time of the Empress Elizabeth-had been pulled down shortly before on the ground that it interfered with the traffic.

Всем им обед очень понравился.
На другой день явилось четырнадцать человек. С кроликов не успевали сдирать шкурки. Целую неделю дело шло великолепно, и отец Федор уже подумывал об открытии небольшого скорняжного производства, без мотора, когда произошел совершенно непредвиденный случай.

The dinners were very popular. The next day
there were fourteen customers. There was hardly enough time to skin the rabbits. For a whole week things went swimmingly and Father Theodore even considered starting up a small fur-trading business, without a car, when something quite unforeseen took place.

Кооператив "Плуг и молот", который был заперт уже три недели по случаю переучета товаров, открылся, и работники прилавка, пыхтя от усилий, выкатили на задний двор, общий с двором отца Федора, бочку гнилой капусты, которую и свалили в выгребную яму. Привлеченные пикантным запахом, кролики сбежались к яме, и уже на другое утро среди нежных грызунов начался мор. Свирепствовал он всего только три часа, но уложил двести сорок производителей и не поддающийся учету приплод.

The Hammer and Plough co-operative, which had been shut for three weeks for stock-taking, reopened, and some of the counter hands, panting with the effort, rolled a barrel of rotten cabbage into the yard shared by Father Theodore, and dumped the contents into the cesspool. Attracted by the piquant smell, the rabbits hastened to the cesspool, and the next morning an epidemic broke out among the gentle rodents. It only raged for three hours, but during that time it finished off two hundred and forty adult rabbits and an uncountable number of offspring.

Ошеломленный отец Федор притих на целых два месяца и взыграл духом только теперь, возвратясь из дома Воробьянинова и запершись, к удивлению матушки, в спальне. Все указывало на то, что отец Федор озарен новой идеей, захватившей всю его душу.

 The shocked priest had been depressed for two whole months, and it was only now, returning from Vorobyaninov's house and to his wife's surprise, locking himself in the bedroom, that he regained his spirits. There was every indication that Father Theodore had been captivated by some new idea.

Катерина Александровна косточкой согнутого пальца постучала в дверь спальни. Ответа не было, только усилилось пение. Через минуту дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо отца Федора, на котором играл девичий румянец.

Catherine knocked on the bedroom door with her knuckle. There was no reply, but the chanting grew louder. A moment later the door opened slightly and through the crack appeared Father Theodore's face, brightened by a maidenly flush.

- Дай мне, мать, ножницы поскорее, - быстро проговорил отец Федор.

"Let me have a pair of scissors quickly, Mother," snapped Father Theodore.

- А ужин как же?

 "But what about your supper?"

- Ладно. Потом.

 "Yes, later on."

Отец Федор схватил ножницы, снова заперся и подошел к стенному зеркалу в поцарапанной черной раме.

Father Theodore grabbed the scissors, locked the door again, and went over to a mirror hanging on the wall in a black scratched frame.

Рядом с зеркалом висела старинная народная картинка "Зерцало грешного", печатанная с медной доски и приятно раскрашенная рукой. Особенно утешило отца Федора "Зерцало грешного" после неудачи с кроликами. Лубок ясно показывал бренность всего земного. По верхнему его ряду шли четыре рисунка, подписанные славянской вязью, значительные и умиротворяющие душу: "Сим молитву деет, Хам пшеницу сеет, Яфет власть имеет. Смерть всем владеет". Смерть была с косою и песочными часами с крыльями. Она была сделана как бы из протезов и ортопедических частей и стояла, широко расставив ноги, на пустой холмистой земле. Вид ее ясно говорил, что неудача с кроликами - дело пустое.

Beside the mirror was an ancient folk-painting, entitled "The Parable of the Sinner", made from a copperplate and neatly hand-painted. The parable had been a great consolation to Vostrikov after the misfortune with the rabbits. The picture clearly showed the transient nature of earthly things. The top row was composed of four drawings with meaningful and consolatory captions in Church Slavonic: Shem saith a prayer, Ham soweth wheat, Japheth enjoyeth power, Death overtaketh all. The figure of Death carried a scythe and a winged hour-glass and looked as if made of artificial limbs and orthopaedic appliances; he was standing on deserted hilly ground with his legs wide apart, and his general appearance made it clear that the fiasco with the rabbits was a mere trifle.

Сейчас отцу Федору больше понравилась картинка "Яфет власть имеет". Тучный богатый человек с бородою сидел в маленьком зальце на троне.

At this moment Father Theodore preferred "Japheth enjoyeth power". The drawing showed a fat, opulent man with a beard sitting on a throne in a small room.

Отец Федор улыбнулся и, внимательно глядя на себя в зеркало, начал подстригать свою благообразную бороду. Волосы сыпались на пол, ножницы скрипели, и через пять минут отец Федор убедился, что подстригать бороду он совершенно не умеет. Борода его оказалась скошенной на один бок, неприличной и даже подозрительной.

Father Theodore smiled and, looking closely at himself in the mirror, began snipping at his fine beard. The scissors clicked, the hairs fell to the floor, and five minutes later Father Theodore knew he was absolutely no good at beard-clipping. His beard was all askew; it looked unbecoming and even suspicious.

Помаячив у зеркала еще немного, отец Федор обозлился, позвал жену и, протягивая ей ножницы, раздраженно сказал:

Fiddling about for a while longer, Father Theodore became highly irritated, called his wife, and, handing her the scissors, said peevishly:

 - Помоги мне хоть ты, матушка. Никак не могу вот с волосищами своими справиться. Матушка от удивления даже руки назад отвела.

"You can help me, Mother. I can't do anything with these rotten hairs."
His wife threw up her hands in astonishment.

- Что же ты над собой сделал? - вымолвила она, наконец.

"What have you done to yourself?" she finally managed to say.

- Ничего не сделал. Подстригаюсь. Помоги, пожалуйста. Вот здесь как будто скособочилось...

"I haven't done anything. I'm trimming my beard. It seems to have gone askew just here. . . ."

- Господи, - сказала матушка, посягая на локоны отца Федора, - неужели, Феденька, ты к обновленцам перейти собрался?

"Heavens!" said his wife, attacking his curls. "Surely you're not joining the Renovators, Theo dear?"

Такому направлению разговора отец Федор обрадовался.

Father Theodore was delighted that the conversation had taken this turn.

 - А почему, мать, не перейти мне к обновленцам? А обновленцы что - не люди?

"And why shouldn't I join the Renovators, Mother? They're human-beings, aren't they?"

- Люди, конечно люди,- согласилась матушка ядовито, - как же: по иллюзионам ходят, алименты платят...

"Of course they're human-beings," conceded his wife venomously, "but they go to the cinema and pay alimony."

- Ну, и я по иллюзионам буду бегать.

 "Well, then, I'll go to the cinema as well."

- Бегай, пожалуйста.

"Go on then!"

- Добегаешься. Ты в зеркало на себя посмотри. И действительно, из зеркала на отца Федора глянула бойкая черноглазая физиономия с небольшой дикой бородкой и нелепо длинными усами. Стали подстригать усы, доводя их до пропорциональных размеров.

 «Twill!»
"You'll get tired of it. Just look at yourself in the mirror." And indeed, a lively black-eyed countenance with a short, odd-looking beard and an absurdly long moustache peered out of the mirror at Father Theodore. They trimmed down the moustache to the right proportions.

Дальнейшее еще более поразило матушку. Отец Федор заявил, что этим же вечером должен выехать по делу, и потребовал, чтобы Катерина Александровна сбегала к брату-булочнику и взяла у него на неделю пальто с барашковым воротником и коричневый утиный картуз.

 What happened next amazed Mother still more. Father Theodore declared that he had to go off on a business trip that very evening, and asked his wife to go round to her brother, the baker, and borrow his fur-collared coat and duck-billed cap for a week.

 - Никуда не пойду!-заявила матушка и заплакала.

 "I won't go," said his wife and began weeping.

Полчаса шагал отец Федор по комнате и, пугая жену изменившимся своим лицом, молол чепуху.

Father Theodore walked up and down the room for half an hour, frightening his wife by the change in his expression and telling her all sorts of rubbish.

Матушка поняла только одно: отец Федор ни с того ни с сего остригся, хочет в дурацком картузе ехать неизвестно куда, а ее бросает.

Mother could understand only one thing-for no apparent reason Father Theodore had cut his hair, intended to go off somewhere in a ridiculous cap, and was leaving her for good.

- Не бросаю,-твердил отец Федор,-не бросаю, через неделю буду назад. Ведь может же быть у человека дело. Может или не может?

 "I'm not leaving you," he kept saying. "I'm not. I'll be back in a week. A man can have a job to do, after all. Can he or can't he?"

- Не может,- говорила попадья. Отцу Федору, человеку в обращении с ближними кроткому, пришлось даже постучать кулаком по столу. Хотя стучал он осторожно и неумело, так как никогда этого раньше не делал, попадья все же очень испугалась и, накинув платок, побежала к брату за штатской одеждой.

 "No, he can't," said his wife. Father Theodore even had to strike the table with his fist, although he was normally a mild person in his treatment of his near ones. He did so cautiously, since he had never done it before, and, greatly alarmed, his wife threw a kerchief around her head and ran to fetch the civilian clothing from her brother.

Оставшись один, отец Федор с минуту подумал, сказал:"Женщинам тоже тяжелою, и вытянул из-под кровати сундучок, обитый жестью. Такие сундучки встречаются по большей части у красноармейцев. Оклеены они полосатыми обоями, поверх которых красуется портрет Буденного или картонка от папиросной коробки "Пляж" с тремя красавицами, лежащими на усыпанном галькой батумском берегу. Сундучок Востриковых, к неудовольствию отца Федора, также был оклеен картинками, но не было там ни Буденного, ни батумских красоток. Попадья залепила все нутро сундучка фотографиями, вырезанными из журнала "Летопись войны 1914 года". Тут было и "Взятие Перемышля", и "Раздача теплых вещей нижним чинам на позициях", и мало ли что еще там было.

Left alone, Father Theodore thought for a moment, muttered, "It's no joke for women, either," and pulled out a small tin trunk from under the bed. This type of trunk is mostly found among Red Army soldiers. It is usually lined with striped paper, on top of which is a picture of Budyonny, or the lid of a Bathing Beach cigarette box depicting three lovelies on the pebbly shore at Batumi. The Vostrikovs' trunk was also lined with photographs, but, to Father Theodore's annoyance, they were not of Budyonny or Batumi beauties. His wife had covered the inside of the trunk with photographs cut out of the magazine Chronicle of the 1914 War. They included "The Capture of Peremyshl", "The Distribution of Comforts to Other Ranks in the Trenches", and all sorts of other things.

Выложив на пол лежавшие сверху книги: комплект журнала "Русский паломник" за 1903 год, толстеннейшую "Историю раскола" и брошюрку "Русский в Италии", на обложке которой отпечатан был курящийся Везувий, отец Федор запустил руку на самое дно сундучка и вытащил старый, обтерханный женин капор.
Зажмурившись от запаха нафталина, который внезапно ударил из сундучка, отец Федор, разрывая кружевца и прошвы, вынул из капора тяжелую полотняную колбаску. Колбаска содержала в себе двадцать золотых десяток-все, что осталось от коммерческих авантюр отца Федора.

Removing the books that were lying at the top (a set of the Russian Pilgrim for 1913; a fat tome, History of the Schism, and a brochure entitled A Russian in Italy, the cover of which showed a smoking Vesuvius), Father Theodore reached down into the very bottom of the trunk and drew out an old shabby hat belonging to his wife. Wincing at the smell of moth-balls which suddenly assailed him from the trunk, he tore apart the lace and trimmings and took from the hat a heavy sausage-shaped object wrapped in linen. The sausage-shaped object contained twenty ten-rouble gold coins, all that was left of Father Theodore's business ventures.

Он привычным движением руки приподнял полу рясы и засунул колбаску в карман полосатых брюк. Потом подошел к комоду и вынул из конфетной коробки пятьдесят рублей трехрублевками и пятирублевками. В коробке оставалось еще двадцать рублей.
- На хозяйство хватит,- решил он.

With a habitual movement of the hand, he lifted his cassock and stuffed the sausage into the pocket of his striped trousers. He then went over to the chest of drawers and took twenty roubles in three- and five-rouble notes from a sweet-box. There were twenty roubles left in the box. "That will do for the housekeeping," he decided.

ГЛАВА IV. МУЗА ДАЛЬНИХ СТРАНСТВИЙ

CHAPTER FOUR. THE MUSE OF TRAVEL

За час до прихода вечернего почтового поезда отец Федор, в коротеньком, чуть ниже колен пальто и с плетеной корзинкой, стоял в очереди у кассы и боязливо поглядывал на входные двери. Он боялся, что матушка, противно его настоянию, прибежит на вокзал провожать, и тогда палаточник Прусис, сидевший в буфете и угощавший пивом финагента, сразу его узнает. Отец Федор с удивлением и стыдом посматривал на свои открытые взорам всех мирян полосатые брюки.

An hour before the evening mail-train was due in, Father Theodore, dressed in a short coat which came just below the knee, and carrying a wicker basket, stood in line in front of the booking-office and kept looking apprehensively at the station entrance. He was afraid that in spite of his insistence, his wife might come to see him off, and then Prusis, the stall-owner, who was sitting in the buffet treating the income-tax collector to a glass of beer, would immediately recognize him. Father Theodore stared with shame and surprise at his striped trousers, now exposed to the view of the entire laity.

Посадка в бесплацкартный поезд носила обычный скандальный характер. Пассажиры, согнувшись под тяжестью преогромных мешков, бегали от головы поезда к хвосту и от хвоста к голове. Отец Федор ошеломленно бегал со всеми. Он так же, как и все, говорил с проводниками искательным голосом, так же, как и все, боялся, что кассир дал ему "неправильный" билет, и только впущенный, наконец, в вагон вернулся к обычному спокойствию и даже повеселел.

The process of boarding a train without reserved seats took its normal and scandalous course. Staggering under the weight of enormous sacks, passengers ran from the front of the train to the back, and then to the front again. Father Theodore followed them in a daze. Like everyone else, he spoke to the conductors in an ingratiating tone, like everyone else he was afraid he had been given the "wrong" ticket, and it was only when he was finally allowed into a coach that his customary calm returned and he even became happy.

Паровоз закричал полным голосом, и поезд тронулся, увозя с собой отца Федора в неизвестную даль по делу загадочному, но сулящему, как видно, большие выгоды.

The locomotive hooted at the top of its voice and the train moved off, carrying Father Theodore into the unknown on business that was mysterious, yet promised great things.

Интересная штука-полоса отчуждения. Самый обыкновенный гражданин, попав в нее, чувствует в себе некоторую хлопотливость и быстро превращается либо в пассажира, либо в грузополучателя, либо просто в безбилетного забулдыгу, омрачающего жизнь и служебную деятельность кондукторских бригад и перронных контролеров.

An interesting thing, the permanent way. Once he gets on to it the most ordinary man in the street feels a certain animation in himself and soon turns into a passenger, a consignee, or simply a trouble-maker without a ticket, who makes life difficult for the teams of conductors and platform ticket-inspectors.

С той минуты, когда гражданин вступает в полосу отчуждения, которую он по-дилетантски называет вокзалом или станцией, жизнь его резко меняется. Сейчас же к нему подскакивают Ермаки Тимофеевичи в белых передниках с никелированными бляхами на сердце и услужливо подхватывают багаж. С этой минуты гражданин уже не принадлежит самому себе. Он - пассажир и начинает исполнять все обязанности пассажира. Обязанности эти многосложны, но приятны.

The moment a passenger approaches the right of way, which he amateurishly calls a railway station, his life is completely changed. He is immediately surrounded by predatory porters with white aprons and nickel badges on their chests, and his luggage is obsequiously picked up. From that moment, the citizen no longer is his own master. He is a passenger and begins to perform all the duties of one. These duties are many, though they are not unpleasant.

Пассажир очень много ест. Простые смертные по ночам не едят, но пассажир ест и ночью. Ест он жареного цыпленка, который для него дорог, крутые яйца, вредные для желудка, и маслины. Когда поезд прорезает стрелку, на полках бряцают многочисленные чайники и подпрыгивают завернутые в газетные кульки цыплята, лишенные ножек, с корнем вырванных пассажирами.

Passengers eat a lot. Ordinary mortals do not eat during the night, but passengers do. They eat fried chicken, which is expensive, hard-boiled eggs, which are bad for the stomach, and olives. Whenever the train passes over the points, numerous teapots in the rack clatter together, and legless chickens (the legs have been torn out by the roots by passengers) jump up and down in their newspaper wrapping.

Но пассажиры ничего этого не замечают. Они рассказывают анекдоты. Регулярно через каждые три минуты весь вагон надсаживается от смеха. Затем наступает тишина, и бархатный голос докладывает следующий анекдот:

The passengers, however, are oblivious of all this. They tell each other jokes. Every three minutes the whole compartment rocks with laughter; then there is a silence and a soft-spoken voice tells the following story:

- Умирает старый еврей. Тут жена стоит, дети. "А Моня здесь?" - еврей спрашивает еле-еле, "Здесь". - "А тетя Брана пришла?"-"Пришла". - "А где бабушка? Я ее не вижу". - "Вот она стоит"." А Исак?" - "Исак тут". - "А дети?" - "Вот все дети". - "Кто же в лавке остался?!"

"An old Jew lay dying. Around him were his wife and children. 'Is Monya here?' asks the Jew with difficulty. 'Yes, she's here.' 'Has Auntie Brana come?' 'Yes.' 'And where's Grandma? I don't see her.' 'She's over here.' 'And Isaac?' 'He's here, too.' 'What about the children?' They're all here.' 'Then who's minding the shop?'"

Сию же секунду чайники начинают бряцать, и цыплята летают на верхних полках, потревоженные громовым смехом. Но пассажиры этого не замечают. У каждого на сердце лежит заветный анекдот, который, трепыхаясь, дожидается своей очереди. Новый исполнитель, толкая локтем соседей и умоляюще крича: "А вот мне рассказывали!" - с трудом завладевает вниманием и начинает;

This very moment the teapots begin rattling and the chickens fly up and down in the rack, but the passengers do not notice. Each one has a favourite story ready, eagerly awaiting its turn. A new raconteur, nudging his neighbours and calling out in a pleading tone, "Have you heard this one?" finally gains attention and begins:

- Один еврей приходит домой и ложится спать рядом со своей женой. Вдруг он слышит - под кроватью кто-то скребется. Еврей опустил под кровать руку и спрашивает: "Это ты, Джек?" А Джек лизнул руку и отвечает: "Это я".

 "A Jew comes home and gets into bed beside his wife. Suddenly he hears a scratching noise under the bed. The Jew reaches his hand underneath the bed and asks: 'Is that you, Fido?' And Fido licks his hand and says: 'Yes, it's me.' "

Пассажиры умирают от смеха, темная ночь закрывает поля, из паровозной трубы вылетают вертлявые искры, и тонкие семафоры в светящихся зеленых очках щепетильно проносятся мимо, глядя поверх поезда.

The passengers collapse with laughter; a dark night cloaks the countryside. Restless sparks fly from the funnel, and the slim signals in their luminous green spectacles flash snootily past, staring above the train.

Интересная штука-полоса отчуждения! Во все концы страны бегут длинные тяжелые поезда дальнего следования. Всюду открыта дорога. Везде горит зеленый огонь-путь свободен. Полярный экспресс подымается к Мурманску. Согнувшись и сгорбясь на стрелке, с Курского вокзала выскакивает "Первый - К", прокладывая путь на Тифлис. Дальневосточный курьер огибает Байкал, полным ходом приближаясь к Тихому океану.

An interesting thing, the right of way! Long, heavy trains race to all' parts of the country. The way is open at every point. Green lights can be seen everywhere; the track is clear. The polar express goes up to Murmansk. The K-l draws out of Kursk Station, bound for Tiflis, arching its back over the points. The far-eastern courier rounds Lake Baikal and approaches the Pacific at full speed.

Муза дальних странствий манит человека. Уже вырвала она отца Федора из тихой уездной обители и бросила невесть в какую губернию.

The Muse of Travel is calling. She has already plucked Father Theodore from his quiet regional cloister and cast him into some unknown province.

Уже и бывший предводитель дворянства, а ныне делопроизводитель загса Ипполит Матвеевич Воробьянинов потревожен в самом нутре своем и задумал черт знает что такое. Носит людей по стране. Один за десять тысяч километров от места службы находит себе сияющую невесту. Другой в погоне за сокровищами бросает почтово-телеграфное отделение и, как школьник, бежит на Алдан. А третий так и сидит себе дома, любовно поглаживая созревшую грыжу и читая сочинения графа Салиаса, купленные вместо рубля за пять копеек.

Even Ippolit Matveyevich Vorobyaninov, former marshal of the nobility and now clerk in a registry office, is stirred to the depths of his heart and highly excited at the great things ahead. People speed all over the country. Some of them are looking for scintillating brides thousands of miles away, while others, in pursuit of treasure, leave their jobs in the post office and rush off like schoolboys to Aldan. Others simply sit at home, tenderly stroking an imminent hernia and reading the works of Count Salias, bought for five kopeks instead of a rouble.

На второй день после похорон, управление которыми любезно взял на себя гробовой мастер Безенчук, Ипполит Матвеевич отправился на службу и, исполняя возложенные на него обязанности, зарегистрировал собственноручно кончику Клавдии Ивановны Петуховой, пятидесяти девяти лет, домашней хозяйки, беспартийной, жительство имевшей в уездном городе N и родом происходившей из дворян Старгородской губернии. Затем Ипполит Матвеевич испросил себе узаконенный двухнедельный отпуск, получил сорок один рубль отпускных и, распрощавшись с сослуживцами, отправился домой. По дороге он завернул в аптеку.

The day after the funeral, kindly arranged by Bezenchuk the undertaker, Ippolit Matveyevich went to work and, as part of the duties with which he was charged, duly registered in his own hand the demise of Claudia Ivanovna Petukhov, aged fifty-nine, housewife, non-party-member, resident of the regional centre of N., by origin a member of the upper class of the province of Stargorod. After this, Ippolit Matveyevich granted himself a two-week holiday due to him, took forty-one roubles in salary, said good-bye to his colleagues, and went home. On the way he stopped at the chemist's.

Провизор Леопольд Григорьевич, которого домашние и друзья называли Липа, стоял за красным лакированным прилавком, окруженный молочными банками с ядом, и с нервностью продавал свояченице брандмейстера "крем Анго, против загара и веснушек, придает исключительную белизну коже". Свояченица брандмейстера, однако, требовала "пудру Рашель золотистого цвета, придает телу ровный, не достижимый в природе загар". Но в аптеке был только крем Анго против загара, и борьба столь противоположных продуктов парфюмерии длилась полчаса. Победил все-таки Липа, продавший свояченице брандмейстера губную помаду и клоповар - прибор, построенный по принципу самовара, но имеющий внешний вид лейки.

The chemist, Leopold Grigorevich, who was called Lipa by his friends and family, stood behind the red-lacquered counter, surrounded by frosted-glass bottles of poison, nervously trying to sell the fire chief's sister-in-law "Ango cream for sunburn and freckles-gives the skin an exceptional whiteness". The fire chief's sister-in-law, however, was asking for "Rachelle powder, gold in colour-gives the skin a tan not normally acquirable". The chemist had only the Ango cream in stock, and the battle between these two very different cosmetics raged for half an hour. Lipa won in the end and sold the fire chief's sister-in-law some lipstick and a bugovar, which is a device similar in principle to the samovar, except that it looks like a watering-can and catches bugs.

- Что вы хотели?

"What can I get you?"

- Средство для волос.

"Something for the hair."

- Для ращения, уничтожения, окраски?

"To make it grow, to remove it, or to dye it?"

- Какое там ращение!-сказал Ипполит Матвеевич.-Для окраски.

 "Not to make it grow," said Ippolit Matveyevich. "To dye it."

 - Для окраски есть замечательное средство "Титаник". Получено с таможни. Контрабандный товар. Не смывается ни холодной, ни горячей водой, ни мыльной пеной, ни керосином. Радикальный черный цвет. Флакон на полгода стоит три рубля двенадцать копеек. Рекомендую как хорошему знакомому.

 "We have a wonderful hair dye called Titanic. We got it from the customs people; it was confiscated. It's a jet black colour. A bottle containing a six months' supply costs three roubles, twelve kopeks. I can recommend it to you, as a good friend."

Ипполит Матвеевич повертел в руках квадратный флакон "Титаника", со вздохом посмотрел на этикетку и выложил деньги на прилавок.

 Ippolit Matveyevich twiddled the bottle in his hands, looked at the label with a sigh, and put down his money on the counter.

Ипполит Матвеевич возвратился домой и с омерзением стал поливать голову и усы "Титаником". По квартире распространилось зловоние.

He went home and, with a feeling of revulsion, began pouring Titanic onto his head and moustache. A stench filled the house.

После обеда вонь убавилась, усы обсохли, слиплись, и расчесать их можно было только с большим трудом. Радикальный черный цвет оказался с несколько зеленоватым отливом, но вторично красить уже было некогда.

By the time dinner was over, the stench had cleared, the moustache had dried and become matted and was very difficult to comb. The jet-black colour turned out to have a greenish tint, but there was no time for a second try.

Ипполит Матвеевич вынул из тещиной шкатулки найденный им накануне список драгоценностей, пересчитал все наличные деньги, запер квартиру, спрятал ключи в задний карман, сел в ускоренный N 7 и уехал в Старгород.

Taking from his mother-in-law's jewel box a list of the gems, found the night before, Ippolit Matveyevich counted up his cash-in-hand, locked the house, put the key in his back pocket and took the no. 7 express to Stargorod.

ГЛАВА V. ВЕЛИКИЙ КОМБИНАТОР

CHAPTER FIVE. THE SMOOTH OPERATOR

В половине двенадцатого с северо-запада, со стороны деревни Чмаровки, в Старгород вошел молодой человек лет двадцати восьми. За ним бежал беспризорный.

At half past eleven a young man aged about twenty-eight entered Stargorod from the direction of the village of Chmarovka, to the north-east. A waif ran along behind him.

- Дядя,-весело кричал он,-дай десять копеек! Молодой человек вынул из кармана нагретое яблоко и подал его беспризорному, но тот не отставал. Тогда пешеход остановился, иронически посмотрел на мальчика и тихо сказал:

"Mister!" cried the boy gaily, "gimme ten kopeks!" The young man took a warm apple out of his pocket "and handed it to the waif, but the child still kept running behind. Then the young man stopped and, looking ironically at the boy, said quietly:

- Может быть, тебе дать еще ключ от квартиры, где деньги лежат?

"Perhaps you'd also like the key of the apartment where the money is?"

Зарвавшийся беспризорный понял всю беспочвенность своих претензий и отстал.

The presumptuous waif then realized the complete futility of his pretensions and dropped behind.

Молодой человек солгал: у него не было ни денег, ни квартиры, где они могли бы лежать, ни ключа, которым можно было бы квартиру отпереть. У него не было даже пальто. В город молодой человек вошел к, зеленом в талию костюме. Его могучая шея была несколько раз обернута старым шерстяным шарфом, ноги были в лаковых штиблетах с замшевым верхом апельсинного цвета. Носков под штиблетами не было. В руке молодой человек держал астролябию. "О баядерка, ти-ри-рим, ти-ри-ра!"-запел он, подходя к привозному рынку.
Тут для него нашлось много дела. Он втиснулся в шеренгу продавцов, торговавших ка развале, выставил вперед астролябию и серьезным голосом стал кричать:

The young man had not told the truth. He had no money, no apartment where it might have been found, and no key with which to open it. He did not even have a coat. The young man entered the town in a green suit tailored to fit at the waist and an old woollen scarf wound several times around his powerful neck. On his feet were patent-leather boots with orange-coloured suede uppers. He had no socks on. The young man carried an astrolabe. Approaching the market, he broke into a song: "O, Bayadere, tum-ti-ti, tum-ti-ti."
In the market he found plenty going on. He squeezed into the line of vendors selling wares spread out on the ground before them, stood the astrolabe in front of him and began shouting:

- Кому астролябию? Дешево продается астролябия! Для делегаций и женотделов скидка.

"Who wants an astrolabe? Here's an astrolabe going cheap. Special reduction for delegations and women's work divisions !"

Неожиданное предложение долгое время не рождало спроса. Делегации домашних хозяек больше интересовались дефицитными товарами и толпились у мануфактурных палаток. Мимо продавца астролябии уже два раза прошел агент Старгуброзыска. Но так как астролябия ни в какой мере не походила на украденную вчера из канцелярии Маслоцентра пишущую машинку, агент перестал магнетизировать молодого человека глазами и ушел.

At first the unexpected supply met with little demand; the delegations of housewives were more interested in obtaining commodities in short supply and were milling around the cloth and drapery stalls. A detective from the Stargorod criminal investigation department passed the astrolabe-vendor twice, but since the instrument in no way resembled the typewriter stolen the day before from the Central Union of Dairy Co-operatives, the detective stopped glaring at the young man and passed on.

К обеду астролябия была продана слесарю за три рубля.

By lunchtime the astrolabe had been sold to a repairman for three roubles.

- Сама меряет,- сказал молодой человек, передавая астролябию покупателю,- было бы что мерять.

"It measures by itself," he said, handing over the astrolabe to its purchaser, "provided you have something to measure."

Освободившись от хитрого инструмента, веселый молодой человек пообедал в столовой "Уголок вкуса" и пошел осматривать город. Он прошел Советскую улицу, вышел на Красноармейскую (бывшая Большая Пушкинская), пересек Кооперативную и снова очутился на Советской. Но это была уже не та Советская, которую он прошел: в городе было две Советских улицы. Немало подивившись этому обстоятельству, молодой человек очутился на улице Ленских событий (бывшей Денисовской). Подле красивого двухэтажного особняка э 28 с вывеской

 Having rid himself of the calculating instrument, the happy young man had lunch in the Tasty Corner snack bar, and then went to have a look at the town. He passed along Soviet Street, came out into Red Army Street (previously Greater Pushkin Street), crossed Co-operative Street and found
himself again on Soviet Street. But it was not the same Soviet Street from which he had come. There were two Soviet Streets in the town. Greatly surprised by this fact, the young man carried on and found himself in Lena Massacre Street (formerly Denisov Street). He stopped outside no. 28, a pleasant two-storeyed private house, which bore a sign saying:

СССР, РСФСР

USSR RSFSR

2-й ДОМ СОЦИАЛЬНОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ СТАРГУБСТРАХА

 SECOND SOCIAL SECURITY HOME OF THE STAR-PROV-INS-AD

молодой человек остановился, чтобы прикурить у дворника, который сидел на каменной скамеечке при воротах.

and requested a light from the caretaker, who was sitting by the entrance on a stone bench.

- А что, отец, - спросил молодой человек, затянувшись, - невесты у вас в городе есть? Старик дворник ничуть не удивился.

"Tell me, dad," said the young man, taking a puff, "are there any marriageable young girls in this town? "

- Кому и кобыла невеста,- ответил он, охотно ввязываясь в разговор.

The old caretaker did not show the least surprise. "For some a mare'd be a bride," he answered, readily striking up a conversation.

- Больше вопросов не имею,- быстро проговорил молодой человек. И сейчас же задал новый вопрос:
- В таком доме да без невест?

"I have no more questions," said the young man quickly. And he immediately asked one more: "A house like this and no girls in it?"

- Наших невест,- возразил дворник,- давно на том свете с фонарями ищут.

"It's a long while since there've been any young girls here," replied the old man.

У нас тут государственная богадельня: старухи живут на полном пенсионе.

"This is a state institution-a home for old-age women pensioners."

- Понимаю. Это которые еще до исторического материализма родились?

 "I see. For ones born before historical materialism?"

- Уж это верно. Когда родились, тогда и родились.

"That's it. They were born when they were born."

- А в этом доме что было до исторического материализма?

"And what was here in the house before the days of historical materialism?"

- Когда было?

 "When was that?"

- Да тогда, при старом режиме.

"In the old days. Under the former regime."

- А, при старом режиме барин мой жил.

"Oh, in the old days my master used to live here."

- Буржуй?

"A member of the bourgeoisie?"

- Сам ты буржуй! Сказано тебе-предводитель дворянства.

"Bourgeoisie yourself! I told you. He was a marshal of the nobility."

- Пролетарий, значит?

"You mean he was from the working class?"

- Сам ты пролетарий! Сказано тебе-предводитель.

"Working class yourself! He was a marshal of the nobility."

Разговор с умным дворником, слабо разбиравшимся в классовой структуре общества, продолжался бы еще бог знает сколько времени, если бы молодой человек не взялся за дело решительно.

The conversation with the intelligent caretaker so poorly versed in the class structure of society might have gone on for heaven knows how long had not the young man got down to business.

- Вот что, дедушка,- молвил он,- неплохо бы вина выпить.

"Listen, granddad," he said, "what about a drink?"

- Ну, угости.

"All right, buy me one!"

 На час оба исчезли, а когда вернулись назад, дворник был уже вернейшим другом молодого человека.

They were gone an hour. When they returned, the caretaker was the young man's best friend.

- Так я у тебя переночую,- говорил новый друг.

"Right, then, I'll stay the night with you," said the newly acquired friend.

- По мне хоть всю жизнь живи, раз хороший человек.

"You're a good man. You can stay here for the rest of your life if you like."

Добившись так быстро своей цели, гость проворно спустился в дворницкую, снял апельсинные штиблеты и растянулся на скамейке, обдумывая план действий на завтра.

Having achieved his aim, the young man promptly went down into the caretaker's room, took off his orange-coloured boots, and, stretching out on a bench, began thinking out a plan of action for the following day.

Звали молодого человека Остап Бендер, Из своей биографии он обычно сообщал только одну подробность: "Мой папа,-говорил он, - был турецко-подданный". Сын турецко-подданного за свою жизнь переменил много занятий. Живость характера, мешавшая ему посвятить себя какому-нибудь делу, постоянно кидала его в разные концы страны и теперь привела в Старгород без носков, без ключа, без квартиры и без денег.

The young man's name was Ostap Bender. Of his background he would usually give only one detail. "My dad," he used to say, "was a Turkish citizen." During his life this son of a Turkish citizen had had many occupations. His lively nature had prevented him from devoting himself to any one thing for long and kept him roving through the country, finally bringing him to Stargorod without any socks and without a key, apartment, or money.

Лежа в теплой до вонючести дворницкой, Остап Бендер отшлифовывал в мыслях два возможных варианта своей карьеры.

Lying in the caretaker's room, which was so warm that it stank, Ostap Bender weighed up in his mind two possibilities for a career.

Можно было сделаться многоженцем и спокойно переезжать из города в город, таская за собой новый чемодан с захваченными у дежурной жены ценными вещами.

He could become a polygamist and calmly move on from town to town, taking with him a suitcase containing his latest wife's valuables,

А можно было завтра же пойти в Стардеткомиссию и предложить им взять на себя распространение еще не написанной, но гениально задуманной картины; "Большевики пишут письмо Чемберлену", по популярной картине художника Репина: "Запорожцы пишут письмо султану", В случае удачи этот вариант мог бы принести рублей четыреста.

or he could go the next day to the Stargorod Commission for the Improvement of Children's Living Conditions and suggest they undertake the popularization of a brilliantly devised, though yet unpainted, picture entitled "The Bolsheviks Answer Chamberlain" based on Repin's famous canvas "The Zaporozhe Cossacks Answer the Sultan". If it worked, this possibility could bring in four hundred or so roubles.

Оба варианта были задуманы Остапом во время его последнего пребывания в Москве. Вариант с многоженством родился под влиянием вычитанного в вечерней газете судебного отчета, где ясно указывалось, что некий многоженец получил всего два года без строгой изоляции. Вариант № 2 родился в голове Бендера, когда он по контрамарке обозревал выставку АХРР.'

The two possibilities had been thought up by Ostap during his last stay in Moscow. The polygamy idea was conceived after reading a law-court report in the evening paper, which clearly stated that the convicted man was given only a two-year sentence, while the second idea came to Bender as he was looking round the Association of Revolutionary Artists' exhibition, having got in with a free pass.

Однако оба проекта имели свои недостатки. Начать карьеру многоженца без дивного, серого в яблоках, костюма было невозможно. К тому же нужно было иметь хотя бы десять рублей для представительства и обольщения. Можно было, конечно, жениться и в походном зеленом костюме, потому что мужская сила и красота Бендера были совершенно неотразимы для провинциальных Маргарит на выданье, но это было бы, как говорил Остап: "низкий сорт, не чистая работа". С картиной тоже не все обстояло гладко: могли встретиться чисто технические затруднения. Удобно ли будет рисовать т. Калинина в папахе и белой бурке, а т. Чичерина - голым по пояс? В случае чего можно, конечно, нарисовать всех персонажей в обычных костюмах, но это уже не то.

Both possibilities had their drawbacks, however. To begin a career as a polygamist without a heavenly grey polka-dot suit was unthinkable. Moreover, at least ten roubles would be needed for purposes of representation and seduction. He could get married, of course, in his green field-suits, since his virility and good looks were absolutely irresistible to the provincial belles looking for husbands, but that would have been, as Ostap used to say, "poor workmanship". The question of the painting was not all plain sailing either. There might be difficulties of a purely technical nature. It might be awkward, for instance, to show Comrade Kalinin in a fur cap and white cape, while Comrade Chicherin was stripped to the waist. They could be depicted in ordinary dress, of course, but that would not be quite the same thing.

- Не будет того эффекта! - произнес Остап вслух.

"It wouldn't have the right effect!" said Ostap aloud.

Тут он заметил, что дворник уже давно о чем-то горячо говорит. Оказывается, дворник предался воспоминаниям о бывшем владельце дома:

At this point he noticed that the caretaker had been prattling away for some time, apparently reminiscing about the previous owner of the house.

- Полицмейстер ему честь отдавал... Приходишь к нему, положим, буду говорить, на Новый год с поздравлением-трешку дает... На пасху, положим, буду говорить, еще трешку. Да, положим, в день ангела ихнего поздравляешь... Ну, вот одних поздравительных за год рублей пятнадцать и набежит... Медаль даже обещался мне представить. "Я, говорит, хочу, чтобы дворник у меня с медалью был". Так и говорил: "Ты, Тихон, считай себя уже с медалью..."

"The police chief used to salute him. . . . I'd go and wish him a happy new year, let's say, and he'd give me three roubles. At Easter, let's say, he'd give me another three roubles. . . . Then on his birthday, let's say. In a year I'd get as much as fifteen roubles from wishing him. He even promised to give me a medal. 'I want my caretaker to have a medal,' he used to say. That's what he would say: 'Tikhon, consider that you already have the medal.'"

- Ну и что, дали?

"And did he give you one? "

- Ты погоди... "Мне, говорит, дворника без медали не нужно". В Санкт-Петербург поехал за медалью. Ну, в первый раз, буду говорить, не вышло. Господа чиновники не захотели. "Царь, говорит, в заграницу уехал, сейчас невозможно". Приказал мне барин ждать. "Ты, говорит, Тихон, жди, без медали не будешь".

"Wait a moment. . . . T don't want a caretaker without a medal,' he used to say. He went to St. Petersburg to get me a medal. Well, the first time it didn't work out. The officials didn't want to give me one. 'The Tsar,' he used to say, 'has gone abroad. It isn't possible just now.' So the master told me to wait. 'Just wait a bit, Tikhon,' he used to say, 'you'll get your medal."

- А твоего барина что, шлепнули? - неожиданно спросил Остап.

"And what happened to this master of yours? Did they bump him off?"

- Никто не шлепал. Сам уехал. Что ему тут было с солдатней сидеть... А теперь медали за дворницкую службу дают?

"No one bumped him off. He went away. What was the good of him staying here with the soldiers? . . . Do they give medals to caretakers nowadays?"

- Дают. Могу тебе выхлопотать. Дворник с уважением посмотрел на Бендера, - Мне без медали нельзя. У меня служба такая.

"Certainly. I can arrange one for you." The caretaker looked at Bender with veneration. "I can't be without one. It's that kind of work."

- Куда ж твой барин уехал?

 "Where did your master go?"

- А кто его знает! Люди говорили, в Париж уехал.

"Heaven knows. People say he went to Paris."

- А!.. Белой акации, цветы эмиграции... Он, значит, эмигрант?

"Ah, white acacia-the emigre's flower! So he's an emigre!"

- Сам ты эмигрант... В Париж, люди говорят, уехал. А дом под старух забрали... Их хоть каждый день поздравляй-гривенника не получишь!.. Эх! Барин был!..

"Emigre yourself. . . . He went to Paris, so people say. And the house was taken over for old women. You greet them every day, but they don't even give you a ten-kopek bit! Yes, he was some master!"

В этот момент над дверью задергался ржавый звонок. Дворник, кряхтя, поплелся к двери, открыл ее и в сильнейшем замешательстве отступил.

At that moment the rusty bell above the door began to ring. The caretaker ambled over to the door, opened it, and stepped back in complete amazement.

На верхней ступеньке стоял Ипполит Матвеевич Воробьянинов, черноусый и черноволосый. Глаза его сияли под пенсне довоенным блеском.

On the top step stood Ippolit Matveyevich Vorobyaninov with a black moustache and black hair. His eyes behind his pince-nez had a pre-revolutionary twinkle.

- Барин! - страстно замычал Тихон.- Из Парижа!

"Master!" bellowed Tikhon with delight. "Back from Paris!"

Ипполит Матвеевич, смущенный присутствием в дворницкой постороннего, голые фиолетовые ступни которого только сейчас увидел из-за края стола, смутился и хотел было бежать, но Остап Бендер живо вскочил и низко склонился перед Ипполитом Матвеевичем.

 Ippolit Matveyevich became embarrassed by the presence of the stranger, whose bare purple feet he had just spotted protruding from behind the table, and was about to leave again when Ostap Bender briskly jumped up and made a low bow.

- У нас хотя и не Париж, но милости просим к нашему шалашу.

"This isn't Paris, but you're welcome to our abode."

- Здравствуй, Тихон, - вынужден был сказать Ипполит Матвеевич,- я вовсе не из Парижа. Чего тебе это взбрело в голову?

Ippolit Matveyevich felt himself forced to say something. "Hello, Tikhon. I certainly haven't come from Paris. Where did you get that strange idea from?"

Но Остап Бендер, длинный благородный нос которого явственно чуял запах жареного, не дал дворнику и пикнуть.

But Ostap Bender, whose long and noble nose had caught the scent of roast meat, did not give the caretaker time to utter a word.

- Отлично,- сказал он, кося глазом, - вы не из Парижа. Конечно, вы приехали из Кологрива навестить свою покойную бабушку.

"Splendid," he said, narrowing his eyes. "You haven't come from Paris. You've no doubt come from Kologriv to visit your deceased grandmother."

 Говоря так, он нежно обнял очумевшего дворника и выставил его за дверь прежде, чем тот понял, что случилось, а когда опомнился, то мог сообразить лишь то, что из Парижа приехал барин, что его, Тихона, выставили из дворницкой и что в левой руке его зажат бумажный рубль.

As he spoke, he tenderly embraced the caretaker and pushed him outside the door before the old man had time to realize what was happening. When he finally gathered his wits, all he knew was that his master had come back from Paris, that he himself had been pushed out of his own room, and that he was clutching a rouble note in his left hand.

 Тщательно заперев за дворником дверь, Бендер обернулся к все еще стоявшему среди комнаты Воробьянинову и сказал:

Carefully locking the door, Bender turned to Vorobyaninov, who was still standing in the middle of the room, and said:

- Спокойно, все в порядке. Моя фамилия Бендер! Может, слыхали?

"Take it easy, everything's all right! My name's Bender. You may have heard of me!"

- Не слышал,- нервно ответил Ипполит Матвеевич,

"No, I haven't," said Ippolit Matveyevich nervously.

- Ну, да откуда же в Париже может быть известно имя Остапа Бендера? Тепло теперь в Париже? Хороший город. У меня там двоюродная сестра замужем, Недавно прислала мне шелковый платок в заказном письме...

"No, how could the name of Ostap Bender be known in Paris? Is it warm there just now? It's a nice city. I have a married cousin there. She recently sent me a silk handkerchief by registered post."

 - Что за чепуха!-воскликнул Ипполит Матвеевич.- Какие платки? Я приехал не из Парижа, а из...

"What rubbish is this?" exclaimed Ippolit Matveyevich. "What handkerchief? I haven't come from Paris at all. I've come from . . ."

- Чудно, чудно! Из Моршанска. Ипполит Матвеевич никогда еще не имел дела с таким темпераментным молодым человеком, как Бендер, и почувствовал себя плохо.

"Marvellous! You've come from Morshansk!" Ippolit Matveyevich had never had dealings with so spirited a young man as Ostap Bender and began to feel peculiar.

 - Ну, знаете, я пойду,- сказал он.

 "Well, I'm going now," he said.

- Куда же вы пойдете? Вам некуда торопиться. ГПУ к вам само придет.
Ипполит Матвеевич не нашелся, что ответить, расстегнул пальто с осыпавшимся бархатным воротником и сел на лавку, недружелюбно глядя на Бендера.

"Where are you going? You don't need to hurry anywhere. The secret police will come for you, anyway." Ippolit Matveyevich was speechless. He undid his coat with its threadbare velvet collar and sat down on the bench, glaring at Bender.

 - Я вас не понимаю,-сказал он упавшим голосом.

"I don't know what you mean," he said in a low voice.

- Это не страшно. Сейчас поймете. Одну минуточку.

 "That's no harm. You soon will. Just one moment."

Остап надел на голые ноги апельсинные штиблеты, прошелся по комнате и начал:

 Ostap put on his orange-coloured boots and walked up and down the room.

 - Вы через какую границу? Польскую? Финляндскую? Румынскую? Должно быть, дорогое удовольствие. Один мой знакомый переходил недавно границу, он живет в Славуте, с нашей стороны, а родители его жены - с той стороны. По семейному делу поссорился он с женой, а она из обидчивой фамилии. Плюнула ему в рожу и удрала через границу к родителям. Этот знакомый посидел дня три один и видит - дело плохо: обеда нет, в комнате грязно, и решил помириться. Вышел ночью и пошел через границу к тестю. Тут его пограничники и взяли, пришили дело, посадили на шесть месяцев, а потом исключили из профсоюза. Теперь, говорят, жена прибежала назад, дура, а муж в допре сидит. Она ему передачу носит... А вы тоже через польскую границу переходили?

"Which frontier did you cross? Was it the Polish, Finnish, or Rumanian frontier? An expensive pleasure, I imagine. A friend of mine recently crossed the frontier. He lives in Slavuta, on our side, and his wife's parents live on the other. He had a row with his wife over a family matter; she comes from a temperamental family. She spat in his face and ran across the frontier to her parents. The fellow sat around for a few days but found things weren't going well. There was no dinner and the room was dirty, so he decided to make it up with her. He waited till night and then crossed over to his mother-in-law. But the frontier guards nabbed him, trumped up a charge, and gave him six months. Later on he was expelled from the trade union. The wife, they say, has now gone back, the fool, and her husband is in prison. She is able to take him things... Did you come that way, too?"

- Честное слово,- вымолвил Ипполит Матвеевич, чувствуя неожиданную зависимость от разговорчивого молодого человека, ставшего на его дороге к брильянтам,- честное слово, я подданный РСФСР. В конце концов я могу показать паспорт...

"Honestly," protested Ippolit Matveyevich, suddenly feeling himself in the power of the talkative young man who had come between him and the jewels. "Honestly, I'm a citizen of the RSFSR. I can show you my identification papers, if you want."

- При современном развитии печатного дела на Западе напечатать советский паспорт-это такой пустяк, что об этом смешно говорить... Один мой знакомый доходил до того, что печатал даже доллары. А вы знаете, как трудно подделать американские доллары? Там бумага с такими, знаете, разноцветными волосками. Нужно большое знание техники. Он удачно сплавлял их на московской черной бирже; потом оказалось, что его дедушка, известный валютчик, покупал их в Киеве и совершенно разорился, потому что доллары были все-таки фальшивые. Так что вы со своим паспортом тоже можете прогадать.

"With printing being as well developed as it is in the West, the forgery of Soviet identification papers is nothing. A friend of mine even went as far as forging American dollars. And you know how difficult that is. The paper has those different-coloured little lines on it. It requires great technique. He managed to get rid of them on the Moscow black market, but it turned out later that his grandfather, a notorious currency-dealer, had bought them all in Kiev and gone absolutely broke. The dollars were counterfeit, after all. So your papers may not help you very much either."

Ипполит Матвеевич, рассерженный тем, что вместо энергичных поисков брильянтов он сидит в вонючей дворницкой и слушает трескотню молодого нахала о темных делах его знакомых, все же никак не решался уйти. Он чувствовал сильную робость при мысли о том, что неизвестный молодой человек разболтает по всему городу, что приехал бывший предводитель. Тогда - всему конец, а может быть, еще посадят.

Despite his annoyance at having to sit in a smelly caretaker's room and listen to an insolent young man burbling about the shady dealings of his friends, instead of actively searching for the jewels, Ippolit Matveyevich could not bring himself to leave. He felt great trepidation at the thought that the young stranger might spread it round the town that the ex-marshal had come back. That would be the end of everything, and he might be put in jail as well.

- Вы все-таки никому не говорите, что меня видели, - просительно сказал Ипполит Матвеевич, - могут и впрямь подумать, что я эмигрант.
- Вот! Вот! Это конгениально! Прежде всего актив: имеется эмигрант, вернувшийся в родной город. Пассив: он боится, что его заберут в ГПУ.

'Don't tell anyone you saw me," said Ippolit Matveyevich. "They might really think I'm an emigre." "That's more like it! First we have an Emigre who has returned to his home town, and then we find he is afraid the secret police will catch him."

- Да ведь я же вам тысячу раз говорил, что я не эмигрант.

"But I've told you a hundred times, I'm not an emigre."

- А кто вы такой? Зачем вы сюда приехали?

"Then who are you? Why are you here?"

- Ну, приехал из города N по делу.

"I've come from N. on certain business."

- По какому делу?

"What business?"

- Ну, по личному делу.

"Personal business."

- И после этого вы говорите, что вы не эмигрант?.. Один мой знакомый тоже приехал...

"And then you say you're not an emigre! A friend of mine..."

Тут Ипполит Матвеевич, доведенный до отчаяния историями о знакомых Бендера и видя, что его не собьешь с позиции, покорился.

At this point, Ippolit Matveyevich, driven to despair by the stories of Bender's friends, and seeing that he was not getting anywhere, gave in.

- Хорошо, - сказал он, - я вам все объясню. "В конце концов без помощника трудно,- подумал Ипполит Матвеевич, - а жулик он, кажется, большой. Такой может быть полезен".

"All right," he said. "I'll tell you everything." Anyway, it might be difficult without an accomplice, he thought to himself, and this fellow seems to be a really shady character. He might be useful.

ГЛАВА VI. БРИЛЬЯНТОВЫЙ ДЫМ

CHAPTER SIX. A DIAMOND HAZE

Ипполит Матвеевич снял с головы пятнистую касторовую шляпу, расчесал усы, из которых, при прикосновении гребешка, вылетела дружная стайка электрических искр, и, решительно откашлявшись, рассказал Остапу Бендеру, первому встреченному им проходимцу, все, что ему было известно о брильянтах со слог, умирающей тещи.

Ippolit Matveyevich took off his stained beaver hat, combed his moustache, which gave off a shower of sparks at the touch of the comb, and, having cleared his throat in determination, told Ostap Bender, the first rogue who had come his way, what his dying mother-in-law had told him about her jewels.

В продолжение рассказа Остап несколько раз вскакивал и, обращаясь к железной печке, восторженно вскрикивал:

During the account, Ostap jumped up several times and, turning to the iron stove, said delightedly:

- Лед тронулся, господа присяжные заседатели! Лед тронулся.

"Things are moving, gentlemen of the jury. Things are moving."

А уже через час оба сидели за шатким столиком и, упираясь друг в друга головами, читали длинный список драгоценностей, некогда украшавших тещины пальцы, шею, уши, грудь и волосы. Ипполит Матвеевич, поминутно поправляя колебавшееся на носу пенсне, с ударением произносил:

An hour later they were both sitting at the rickety table, their heads close together, reading the long list of jewellery which had at one time adorned the fingers, neck, ears, bosom and hair of Vorobyaninov's mother-in-law. Ippolit Matveyevich adjusted the pince-nez, which kept falling off his nose, and said emphatically:

- Три нитки жемчуга... Хорошо помню. Две по сорок бусин, а одна большая-в сто десять. Брильянтовый кулон... Клавдия Ивановна говорила, что четыре тысячи стоит, старинной работы...

"Three strings of pearls. . . . Yes, I remember them. Two with forty pearls and the long one had a hundred and ten. A diamond pendant… Claudia Ivanovna used to say it was worth four thousand roubles; an antique."

Дальше шли кольца: не обручальные кольца, толстые, глупые и дешевые, а тонкие, легкие, с впаянными в них чистыми, умытыми брильянтами; тяжелые, ослепительные подвески, кидающие на маленькое женское ухо разноцветный огонь: браслеты в виде змей с изумрудной чешуей; фермуар, на который ушел урожай с пятисот десятин; жемчужное колье, которое было бы по плечу только знаменитой опереточной примадонне; венцом всему была сорокатысячная диадема.

Next came the rings: not thick, silly, and cheap engagement rings, but fine, lightweight rings set with pure, polished diamonds; heavy, dazzling earrings that bathe a small female ear in multi-coloured light; bracelets shaped like serpents, with emerald scales; a clasp bought with the profit from a fourteen-hundred-acre harvest; a pearl necklace that could only be worn by a famous prima donna; to crown everything was a diadem worth forty thousand roubles.

 Ипполит Матвеевич оглянулся. По темным углам зачумленной дворницкой вспыхивал и дрожал изумрудный весенний свет. Брильянтовый дым держался под потолком. Жемчужные бусы катились по столу и прыгали по полу. Драгоценный мираж потрясал комнату. Взволнованный Ипполит Матвеевич очнулся только от звука голоса Остапа.

 Ippolit Matveyevich looked round him. A grass-green emerald light blazed up and shimmered in the dark corners of the caretaker's dirty room. A diamond haze hung near the ceiling. Pearls rolled across the table and bounced along the floor. The room swayed in the mirage of gems. The sound of Ostap's voice brought the excited Ippolit Matveyevich back to earth.

- Выбор неплохой. Камни, я вижу, подобраны со вкусом. Сколько вся эта музыка стоила?

"Not a bad choice. The stones have been tastefully selected, I see. How much did all this jazz cost?"

- Тысяч семьдесят - семьдесят пять.

"Seventy to seventy-five thousand."

- Мгу... Теперь, значит, стоит полтораста тысяч.

"Hm . . . Then it's worth a hundred and fifty thousand now."

- Неужели так много? - обрадованно спросил Воробьянинов.

 "Really as much as that?" asked Ippolit Matveyevich jubilantly.

- Не меньше. Только вы, дорогой товарищ из Парижа, плюньте на все это.

"Not less than that. However, if I were you, dear friend from Paris, I wouldn't give a damn about it."

- Как плюнуть?

"What do you mean, not give a damn?"

- Слюной, - ответил Остап, - как плевали до эпохи исторического материализма. Ничего не выйдет.

"Just that. Like they used to before the advent of historical materialism."

- Как же так?

"Why?"

- А вот как. Сколько было стульев?

"I'll tell you. How many chairs were there?"

- Дюжина. Гостиный гарнитур.

"A dozen. It was a drawing-room suite."

- Давно, наверно, сгорел ваш гостиный гарнитур в печках.

"Your drawing-room suite was probably used for firewood long ago."

Воробьянинов так испугался, что даже встал с места.

Ippolit Matveyevich was so alarmed that he actually stood up.

- Спокойно, спокойно. За дело берусь я. Заседание продолжается. Кстати, нам с вами нужно заключить небольшой договорчик.

"Take it easy. I'll take charge. The hearing is continued. Incidentally, you and I will have to conclude a little deal."

Тяжело дышавший Ипполит Матвеевич кивком головы выразил свое согласие. Тогда Остап Бендер начал вырабатывать условия.

Breathing heavily, Ippolit Matveyevich nodded his assent. Ostap Bender then began stating his terms.

- В случае реализации клада я, как непосредственный участник концессии и технический руководитель дела, получаю шестьдесят процентов, а соцстрах можете за меня не платить. Это мне все равно. Ипполит Матвеевич посерел.

 "In the event of acquisition of the treasure, as a direct partner in the concession and as technical adviser, I receive sixty per cent. You needn't pay my national health; I don't care about that." Ippolit Matveyevich turned grey.

- Это грабеж среди бела дня.

"That's daylight robbery!"

- А сколько же вы думали мне предложить?

"And how much did you intend offering me? "

- Н-н-ну, пять процентов, ну, десять, наконец. Вы поймите, ведь это же пятнадцать тысяч рублей!

"Well... er... five percent, or maybe even ten per cent. You realize, don't you, that's fifteen thousand roubles!"

- Больше вы ничего не хотите?

 "And that's all?"

- Н-нет.

"Yes"

- А может быть, вы хотите, чтобы я работал даром, да еще дал вам ключ от квартиры, где деньги лежат?

"Maybe you'd like me to work for nothing and also give you the key of the apartment where the money is? "

- В таком случае простите,- сказал Воробьянинов в нос. - У меня есть все основания думать, что я и один справлюсь со своим делом.

"In that case, I'm sorry," said Vorobyaninov through his nose. "I have every reason to believe I can manage the business by myself."

- Ага! В таком случае, простите,-возразил великолепный Остап,- у меня есть не меньше основания, как говорил Энди Таккер, предполагать, что и я один могу справиться с вашим делом.

 "Aha! In that case, I'm sorry," retorted the splendid Ostap. "I have just as much reason to believe, as Andy Tucker used to say, that I can also manage your business by myself."

- Мошенник! - закричал Ипполит Матвеевич, задрожав. Остап был холоден.

"You villain!' cried Ippolit Matveyevich, beginning to shake. Ostap remained unmoved.

- Слушайте, господин из Парижа, а знаете ли вы, что ваши брильянты почти что у меня в кармане! И вы меня интересуете лишь постольку, поскольку я хочу обеспечить вашу старость.

"Listen, gentleman from Paris, do you know your jewels are practically in my pocket? And I'm only interested in you as long as I wish to prolong your old age."

Тут только Ипполит Матвеевич понял, какие железные лапы схватили его за горло.

Ippolit Matveyevich realized at this point that iron hands had gripped his throat.

 - Двадцать процентов,- сказал он угрюмо.

 "Twenty per cent," he said morosely.

- И мои харчи?-насмешливо спросил Остап.

"And my grub?" asked Ostap with a sneer.

- Двадцать пять.

"Twenty-five."

- И ключ от квартиры?

"And the key of the apartment?"

- Да ведь это тридцать семь с половиной тысяч!

"But that's thirty-seven and a half thousand!"

 - К чему такая точность? Ну, так и быть-пятьдесят процентов. Половина - ваша, половина - моя.

"Why be so precise? Well, all right, I'll settle for fifty per cent. We'll go halves."

Торг продолжался. Остап уступил еще. Он, из уважения к личности Воробьянинова, соглашался работать из сорока процентов.

The haggling continued, and Ostap made a further concession. Out of respect for Vorobyaninov, he was prepared to work for forty per cent.

- Шестьдесят тысяч! - кричал Воробьянинов.

"That's sixty thousand!" cried Vorobyaninov.

- Вы довольно пошлый человек,- возражал Бендер, - вы любите деньги больше, чем надо.

"You're a rather nasty man," retorted Bender. "You're too fond of money."

- А вы не любите денег? - взвыл Ипполит Матвеевич голосом флейты.

"And I suppose you aren't?" squeaked Ippolit Matveyevich in a flutelike voice.

- Не люблю.

 "No, I'm not."

 - Зачем же вам шестьдесят тысяч?

"Then why do you want sixty thousand? "

- Из принципа!

"On principle!"

Ипполит Матвеевич только дух перевел.

 Ippolit Matveyevich took a deep breath.

- Ну что, тронулся лед? - добивал Остап. Воробьянинов запыхтел и покорно сказал:
- Тронулся.

"Well, are things moving?" pressed Ostap. Vorobyaninov breathed heavily and said humbly: "Yes, things are moving."

 - Ну, по рукам, уездный предводитель команчей! Лед тронулся! Лед тронулся, господа присяжные заседатели!

"It's a bargain. District Chief of the Comanchi!"

 После того как Ипполит Матвеевич, обидевшись на прозвище "предводителя команчей", потребовал извинения и Остап, произнося извинительную речь, назвал его фельдмаршалом, приступили к выработке диспозиции.

As soon as Ippolit Matveyevich, hurt by the nickname, "Chief of the Comanchi", had demanded an apology, and Ostap, in a formal apology, had called him "Field Marshal", they set about working out their disposition.

 В полночь дворник Тихон, хватаясь руками за все попутные палисадники и надолго приникая к столбам, тащился в свой подвал. На его несчастье было новолуние.

At midnight Tikhon, the caretaker, hanging on to all the garden fences on the way and clinging to the lamp posts, tottered home to his cellar. To his misfortune, there was a full moon.

- А! Пролетарий умственного труда! Работник метлы! - воскликнул Остап, завидя согнутого в колесо дворника.

"Ah! The intellectual proletarian! Officer of the Broom!" exclaimed Ostap, catching sight of the doubled-up caretaker.

Дворник замычал низким и страстным голосом, каким иногда среди ночной тишины вдруг горячо и хлопотливо начинает бормотать унитаз.

The caretaker began making low-pitched, passionate noises of the kind sometimes heard when a lavatory suddenly gurgles heatedly and fussily in the stillness of the night.

- Это конгениально,- сообщил Остап Ипполиту Матвеевичу,- а ваш дворник довольно-таки большой пошляк. Разве можно так напиваться на рубль?

 "That's nice," said Ostap to Vorobyaninov. "Your caretaker is rather a vulgar fellow. Is it possible to get as drunk as that on a rouble?"

- М-можно,- сказал дворник неожиданно.

"Yes, it is," said the caretaker unexpectedly.

- Послушай, Тихон,- начал Ипполит Матвеевич, - не знаешь ли ты, дружок, что с моей мебелью?

"Listen, Tikhon," began Ippolit Matveyevich. "Have you any idea what happened to my furniture, old man ? "

Остап осторожно поддерживал Тихона, чтобы речь могла свободно литься из его широко открытого рта. Ипполит Матвеевич в напряжении ждал. Но из дворницкого рта, в котором зубы росли не подряд, а через один, вырвался оглушительный крик:

Ostap carefully supported Tikhon so that the words could  flow freely from his mouth. Ippolit Matveyevich waited tensely. But the caretaker's mouth, in which every other tooth was missing, only produced a deafening yell:

- Бывывывали дни вессселые... Дворницкая наполнилась громом и звоном. Дворник трудолюбиво и старательно исполнял песню, не пропуская ни единого слова. Он ревел, двигаясь по комнате, то бессознательно ныряя под стол, то ударяясь картузом о медную цилиндрическую гирю "ходиков", то становясь на одно колено. Ему было страшно весело.

"Haa-aapy daa-aays ..." The room was filled with an almighty din. The caretaker industriously sang the whole song through. He moved about the room bellowing, one moment sliding senseless under a chair, the next moment hitting his head against the brass weights of the clock, and then going down on one knee. He was terribly happy.

Ипполит Матвеевич совсем потерялся.

Ippolit Matveyevich was at a loss to know what to do.

- Придется отложить опрос свидетелей до утра,сказал Остап.- Будем спать.

"Cross-examination of the witness will have to be adjourned until tomorrow morning," said Ostap. "Let's go to bed."

Дворника, тяжелого во сне, как комод, перенесли на скамью.

They carried the caretaker, who was as heavy as a chest of drawers, to the bench.

Воробьянинов и Остап решили лечь вдвоем на дворницкую кровать. У Остапа под пиджаком оказалась рубашка "ковбой" в черную и красную клетку. Под ковбойкой не было уже больше ничего. Зато у Ипполита Матвеевича под известным читателю лунным жилетом оказался еще один - гарусный, ярко-голубой.

Vorobyaninov and Ostap decided to sleep together in the caretaker's bed. Under his jacket, Ostap had on a red-and-black checked cowboy shirt; under the shirt, he was not wearing anything. Under Ippolit Matveyevich's yellow waistcoat, already familiar to readers, he was wearing another light-blue worsted waistcoat.

- Жилет прямо на продажу, - завистливо сказал Бендер, - он мне как раз подойдет. Продайте.

"There's a waistcoat worth buying," said Ostap enviously. "Just my size. Sell it to me!"

Ипполиту Матвеевичу неудобно было отказывать своему новому компаньону и непосредственному участнику концессии. Он, морщась, согласился продать жилет за свою цену - восемь рублей.

Ippolit Matveyevich felt it would be awkward to refuse to sell the waistcoat to his new friend and direct partner in the concession. Frowning, he agreed to sell it at its original price-eight roubles.

- Деньги-после реализации нашего клада,-заявил Бендер, принимая от Воробьянинова теплый еще жилет.

"You'll have the money when we sell the treasure," said Bender, taking the waistcoat, still warm from Vorobyaninov's body.

- Нет, я так не могу,-сказал Ипполит Матвеевич краснея. - Позвольте жилет обратно. Деликатная натура Остапа возмутилась.

"No, I can't do things like that," said Ippolit Matveyevich, flushing. "Please give it back." Ostap's delicate nature was revulsed.

- Но ведь это же лавочничество? - закричал он. Начинать полуторастотысячное дело и ссориться из-за восьми рублей! Учитесь жить широко!

"There's stinginess for you," he cried. "We undertake business worth a hundred and fifty thousand and you squabble over eight roubles! You want to learn to live it up!"

Ипполит Матвеевич покраснел еще больше, вынул маленький блокнотик и каллиграфически записал:

Ippolit Matveyevich reddened still more, and taking a notebook from his pocket, he wrote in neat handwriting:

25/IV-27 г.
Выдано т. Бендеру
P.-8

25//F/27
Issued to Comrade Bender
Rs.8

Остап заглянул в книжечку.
- Ого! Если вы уже открываете мне лицевой счет, то хоть ведите его правильно. Заведите дебет, заведите кредит, В дебет не забудьте внести шестьдесят тысяч рублей, которые вы мне должны, а в кредит-жилет. Сальдо в мою пользу - пятьдесят девять тысяч девятьсот девяносто два рубля. Еще можно жить.

Ostap took a look at the notebook.
"Oho! If you're going to open an account for me, then at least do it properly. Enter the debit and credit. Under 'debit' don't forget to put down the sixty thousand roubles you owe me, and under 'credit' put down the waistcoat. The balance is in my favour-59,992 roubles. I can live a bit longer."

После этого Остап заснул беззвучным детским сном. А Ипполит Матвеевич снял с себя шерстяные напульсники, баронские сапоги и, оставшись в заштопанном егеревском белье, посапывая, полез под одеяло. Ему было очень неудобно. С внешней стороны, где не хватало одеяла, было холодно, а с другой стороны его жгло молодое, полное трепетных идей тело великого комбинатора.
Всем троим снились сны.

Thereupon Ostap fell into a silent, childlike sleep. Ippolit Matveyevich took off his woollen wristlets and his baronial boots, left on his darned Jaegar underwear and crawled under the blanket, sniffling as he went. He felt very uncomfortable. On the outside of the bed there was not enough blanket, and it was cold. On the inside, he was warmed by the smooth operator's body, vibrant with ideas.
All three had bad dreams.

Воробьянинову привиделись сны черные: микробы, угрозыск, бархатные толстовки и гробовых дел мастер Безенчук в смокинге, но небритый.

Vorobyaninov had bad dreams about microbes, the criminal investigation department, velvet shirts, and Bezenchuk the undertaker in a tuxedo, but unshaven.

 Остап видел вулкан Фудзи-Яму, заведующего Маслотрестом и Тараса Бульбу, продающего открытки с видами Днепростроя.

Ostap dreamed of: Fujiyama; the head of the Dairy Produce Co-operative; and Taras Bulba selling picture postcards of the Dnieper.

А дворнику снилось, что из конюшни ушла лошадь. Во сне он искал ее до самого утра и, не найдя, проснулся разбитый и мрачный. Долго, с удивлением, смотрел он на спящих в его постели людей. Ничего не поняв, он взял метлу и направился на улицу исполнять свои прямые обязанности: подбирать конские яблоки и кричать на богаделок.

And the caretaker dreamed that a horse escaped from the stable. He looked for it all night in the dream and woke up in the morning worn-out and gloomy, without having found it. For some time he stared in surprise at the people sleeping in his bed. Not understanding anything, he took his broom and went out into the street to carry out his basic duties, which were to sweep up the horse droppings and shout at the old-women pensioners.

ГЛАВА VII. СЛЕДЫ "ТИТАНИКА"

CHAPTER SEVEN. TRACES OF THE TITANIC

Ипполит Матвеевич проснулся по привычке в половине восьмого, пророкотал "гут морген" и направился к умывальнику. Он умывался с наслаждением: отплевывался, причитал и тряс головой, чтобы избавиться от воды, набежавшей в уши. Вытираться было приятно, но, отняв от лица полотенце, Ипполит Матвеевич увидел, что оно испачкано тем радикально черным цветом, которым с позавчерашнего дня были окрашены его горизонтальные усы. Сердце Ипполита Матвеевича потухло. Он бросился к своему карманному зеркальцу. В зеркальце отразились большой нос и зеленый, как молодая травка, левый ус. Ипполит Матвеевич поспешно передвинул зеркальце направо. Правки ус был того же омерзительного цвета. Нагнув голову, словно желая забодать зеркальце, несчастный увидел, что радикальный черный цвет еще господствовал в центре каре, но по краям был обсажен тою же травянистой каймой.

Ippolit Matveyevich woke up as usual at half past seven, mumbled "Guten Morgen", and went over to the wash-basin. He washed himself with enthusiasm, cleared his throat, noisily rinsed his face, and shook his head to get rid of the water which had run into his ears. He dried himself with satisfaction, but on taking the towel away from his face, Ippolit Matveyevich noticed that it was stained with the same black colour that he had used to dye his horizontal moustache two days before. Ippolit Matveyevich's heart sank. He rushed to get his pocket mirror. The mirror reflected a large nose and the left-hand side of a moustache as green as the grass in spring. He hurriedly shifted the mirror to the right. The right-hand mustachio was the same revolting colour. Bending his head slightly, as though trying to butt the mirror, the unhappy man perceived that the jet black still reigned supreme in the centre of his square of hair, but that the edges were bordered with the same green colour.

Все существо Ипполита Матвеевича издало такой громкий стон, что Остап Бендер открыл глаза.

Ippolit Matveyevich's whole being emitted a groan so loud that Ostap Bender opened his eyes.

- Вы с ума сошли!-воскликнул Бендер и сейчас же сомкнул сонные вежды.

"You're out of your mind!" exclaimed Bender, and immediately closed his sleepy lids.

- Товарищ Бендер,-умоляюще зашептала жертва "Титаника".

"Comrade Bender," whispered the victim of the Titanic imploringly.

Остап проснулся после многих толчков и уговоров. Он внимательно посмотрел на Ипполита Матвеевича и радостно засмеялся. Отвернувшись от директора-учредителя концессии, главный руководитель работ и технический директор содрогался, хватался за спинку кровати, кричал: "Не могу!" - и снова бушевал.

Ostap woke up after a great deal of shaking and persuasion. He looked closely at Ippolit Matveyevich and burst into a howl of laughter. Turning away from the founder of the concession, the chief director of operations and technical adviser rocked with laughter, seized hold of the top of the bed, cried "Stop, you're killing me!" and again was convulsed with mirth.

- С вашей стороны это нехорошо, товарищ Бендер, - сказал Ипполит Матвеевич, с дрожью шевеля зелеными усами.

That's not nice of you, Comrade Bender," said Ippolit Matveyevich and twitched his green moustache.

Это придало новые силы изнемогшему было Остапу. Чистосердечный его смех продолжался еще минут десять. Отдышавшись, он сразу сделался очень серьезным.

 This gave new strength to the almost exhausted Ostap, and his hearty laughter continued for ten minutes. Regaining his breath, he suddenly became very serious.

- Что вы на меня смотрите такими злыми глазами, как солдат на вошь? Вы на себя посмотрите?

"Why are you glaring at me like a soldier at a louse? Take a look at yourself."

 - Но ведь мне аптекарь говорил, что это будет радикально черный цвет. Не смывается ни холодной, ни горячей водой, ни мыльной пеной, ни керосином... Контрабандный товар.

"But the chemist told me it would be jet black and wouldn't wash off, with either hot water or cold water, soap or paraffin. It was contraband."

- Контрабандный? Всю контрабанду делают в Одессе, на Малой Арнаутской улице. Покажите флакон... И потом посмотрите. Вы читали это?
- Читал.

"Contraband? All contraband is made in Little Arnaut Street in Odessa. Show me the bottle. . . . Look at this! Did you read this?" '-"Yes."

- А вот это - маленькими буквами? Тут ясно сказано, что после мытья горячей и холодной водой или мыльной пеной и керосином волосы надо отнюдь не вытирать, а сушить на солнце или у примуса... Почему вы не сушили? Куда вы теперь пойдете с этой зеленой "липой"?

What about this bit in small print? It clearly states that after washing with hot or cold water, soap or paraffin, the hair should not be rubbed with a towel, but dried in the sun or in front of a primus stove. Why didn't you do so? What can you do now with that greenery? "

Ипполит Матвеевич был подавлен. Вошел Тихон. Увидя барина в зеленых усах, он перекрестился и попросил опохмелиться.
- Выдайте рубль герою труда,- предложил Остап, - и, пожалуйста, не записывайте на мой счет. Это ваше интимное дело с бывшим сослуживцем... Подожди, отец, не уходи, дельце есть.

 Ippolit Matveyevich was very depressed. Tikhon came in and seeing his master with a green moustache, crossed himself and asked for money to have a drink. "Give this hero of labour a rouble," suggested Ostap, "only kindly don't charge it to me. It's a personal matter between you and your former colleague. Wait a minute, Dad, don't go away! There's a little matter to discuss."

Остап завел с дворником беседу о мебели, и уже через пять минут концессионеры знали все. Всю мебель в 1919 году увезли в жилотдел, за исключением одного гостиного стула, который сперва находился во владении Тихона, а потом был забран у него завхозом 2-го дома соцобеса.

Ostap had a talk with the caretaker about the furniture, and five minutes later the concessionaires knew the whole story. The entire furniture had been taken away to the housing division in 1919, with the exception of one drawing-room chair that had first been in Tikhon's charge, but was later taken from him by the assistant warden of the second social-security home.

- Так он что, здесь в доме?

 "Is it here in the house then?"

- Здесь и стоит.

"That's right."

- А скажи, дружок, - замирая, спросил Воробьянинов, - когда стул был у тебя, ты его... не чинил?

"Tell me, old fellow," said Ippolit Matveyevich, his heart beating fast, "when you had the chair, did you . . . ever repair it?"

- Чинить его невозможно. В старое время работа была хорошая. Еще тридцать лет такой стул может выстоять.

"It didn't need repairing. Workmanship was good in those days. The chair could last another thirty years."

- Ну, иди, дружок, возьми еще рубль, да смотри не говори, что я приехал.

"Right, off you go, old fellow. Here's another rouble and don't tell anyone I'm here."

- Могила, гражданин Воробьянинов. Услав дворника и прокричав: "Лед тронулся", Остап Бендер снова обратился к усам Ипполита Матвеевича:

"I'll be a tomb, Citizen Vorobyaninov." Sending the caretaker on his way with a cry of "Things are moving," Ostap Bender again turned to Ippolit Matveyevich's moustache.

- Придется красить снова. Давайте деньги - пойду в аптеку. Ваш "Титаник" ни к черту не годится, только собак красить... Вот в старое время была красочка!.. Мне один беговой профессор рассказал волнующую историю. Вы интересовались бегами? Нет? Жалко. Волнующая вещь. Так вот... Был такой знаменитый комбинатор, граф Друцкий. Он проиграл на бегах пятьсот тысяч. Король проигрыша! И вот, когда у него уже, кроме долгов, ничего не было и граф подумывал о самоубийстве, один жучок дал ему за пятьдесят рублей замечательный совет. Граф уехал и через год вернулся с орловским рысаком-трехлеткой. После этого граф не только вернул свои деньги, но даже выиграл еще тысяч триста. Его орловец "Маклер" с отличным аттестатом всегда приходил первым. На дерби он на целый корпус обошел "Мак-Магона". Гром!.. Но тут Курочкин (слышали?) замечает, что все орловцы начинают менять масть-один только "Маклер", как дуся, не меняет цвета. Скандал был неслыханный! Графу дали три года. Оказалось, что "Маклер" не орловец, а перекрашенный метис, а метисы гораздо резвее орловцев, и их к ним на версту не подпускают. Каково?.. Вот это красочка! Не то что ваши усы!..

"It will have to be dyed again. Give me some money and I'll go to the chemist's. Your Titanic is no damn good, except for dogs. In the old days they really had good dyes. A racing expert once told me an interesting story. Are you interested in horse-racing? No? A pity; it's exciting. Well, anyway . . . there was once a well-known trickster called Count Drutsky. He lost five hundred thousand roubles on races. King of the losers! So when he had nothing left except debts and was thinking about suicide, a shady character gave him a wonderful piece of advice for fifty roubles. The count went away and came back a year later with a three-year-old Orloff trotter. From that moment on the count not only made up all his losses, but won three hundred thousand on top. Broker-that was the name of the horse-had an excellent pedigree and always came in first. He actually beat McMahon in the Derby by a whole length. Terrific! . . . But then Kurochkin-heard of him?-noticed that all the horses of the Orloff breed were losing their coats, while Broker, the darling, stayed the same colour. There was an unheard-of scandal. The count got three years. It turned out that Broker wasn't an Orloff at all, but a crossbreed that had been dyed. Crossbreeds are much more spirited than Orloffs and aren't allowed within yards of them! Which? There's a dye for you! Not quite like your moustache!"

- Но аттестат? У него ведь был отличный аттестат?

 "But what about the pedigree? You said it was a good one."

- Такой же, как этикетка на вашем "Титанике", фальшивый! Давайте деньги на краску. Остап вернулся с новой микстурой.

"Just like the label on your bottle of Titanic-counterfeit! Give me the money for the dye." Ostap came back with a new mixture.

"Наяда". Возможно, что лучше вашего "Титаника". Снимайте пиджак!

It's called 'Naiad'. It may be better than the Titanic. Take your coat off!"

Начался обряд перекраски. Но "изумительный каштановый цвет, придающий волосам нежность и пушистость", смешавшись с зеленью "Титаника", неожиданно окрасил голову и усы Ипполита Матвеевича в краски солнечного спектра.

The ceremony of re-dyeing began. But the "Amazing chestnut colour making the hair soft and fluffy" when mixed with the green of the Titanic unexpectedly turned Ippolit Matveyevich's head and moustache all colours of the rainbow.

Ничего еще не евший с утра Воробьянинов злобно ругал все парфюмерные заводы, как государственные, так и подпольные, находящиеся в Одессе, на Малой Арнаутской улице.

Vorobyaninov, who had not eaten since morning, furiously cursed all the perfumeries, both those state-owned and the illegal ones on Little Arnaut Street in Odessa.

 - Таких усов, должно быть, нет даже у Аристида Бриана, - бодро заметил Остап,- но жить с такими ультрафиолетовыми волосами в Советской России не рекомендуется. Придется сбрить.

"I don't suppose even Aristide Briand had a moustache like that," observed Ostap cheerfully. "However, I don't recommend living in Soviet Russia with ultra-violet hair like yours. It will have to be shaved off."

- Я не могу, - скорбно ответил Ипполит Матвеевич, - это невозможно.

"I can't do that," said Ippolit Matveyevich in a deeply grieved voice. "That's impossible."

- Что, усы дороги вам как память?

"Why? Has it some association or other?"

 - Не могу, - повторил Воробьянинов, понуря голову.

"I can't do that," repeated Vorobyaninov, lowering his head.

- Тогда вы всю жизнь сидите в дворницкой, а я пойду за стульями. Кстати, первый стул над нашей головой.

 "Then you can stay in the caretaker's room for the rest of your life, and I'll go for the chairs. The first one is upstairs, by the way."

- Брейте!

 "All right, shave it then!"

Разыскав ножницы, Бендер мигом отхватил усы, они бесшумно свалились на пол. Покончив со стрижкой, технический директор достал из кармана пожелтевшую бритву "Жиллет", а из бумажника - запасное лезвие и стал брить почти плачущего Ипполита Матвеевича.

Bender found a pair of scissors and in a flash snipped off the moustache, which fell silently to the floor. When the hair had been cropped, the technical adviser took a yellowed Gillette razor from his pocket and a spare blade from his wallet, and began shaving Ippolit Matveyevich, who was almost in tears by this time.

- Последний ножик на вас трачу. Не забудьте записать на мой дебет два рубля за бритье и стрижку. Содрогаясь от горя, Ипполит Матвеевич все-таки спросил:
- Почему же так дорого? Везде стоит сорок копеек!

"I'm using my last blade on you, so don't forget to credit me with two roubles for the shave and haircut." "Why so expensive?" Ippolit managed to ask, although he was convulsed with grief. "It should only cost forty kopeks."

- За конспирацию, товарищ фельдмаршал, - быстро ответил Бендер.

 "For reasons of security, Comrade Field Marshal!" promptly answered Ostap.

Страдания человека, которому бреют голову безопасной бритвой, невероятны. Это Ипполит Матвеевич понял с самого начала операции, Но конец, который бывает всему, пришел.

The sufferings of a man whose head is being shaved with a safety razor are incredible. This became clear to Ippolit Matveyevich from the very beginning of the operation. But all things come to an end.

- Готово. Заседание продолжается! Нервных просят не смотреть! Теперь вы похожи на Боборыкина, известного автора-куплетиста.

"There! The hearing continues! Those suffering from nerves shouldn't look."

Ипполит Матвеевич отряхнул с себя мерзкие клочья, бывшие так недавно красивыми сединами, умылся и, ощущая на всей голове сильное жжение, в сотый раз сегодня уставился в зеркало. То, что он увидел, ему неожиданно понравилось. На него смотрело искаженное страданиями, но довольно юное лицо актера без ангажемента.

 Ippolit Matveyevich shook himself free of the nauseating tufts that until so recently had been distinguished grey hair, washed himself and, feeling a strong tingling sensation all over his head, looked at himself in the mirror for the hundredth time that day. He was unexpectedly pleased by what he saw. Looking at him was the careworn, but rather youthful, face of an unemployed actor.

- Ну, марш вперед, труба зовет! - закричал Остап.- Я – по следам в жилотдел, или, вернее, в тот дом, в котором когда-то был жилотдела, а вы - к старухам!

"Right, forward march, the bugle is sounding!" cried Ostap. "I'll make tracks for the housing division, while you go to the old women."

- Я не могу,- сказал Ипполит Матвеевич,- мне очень тяжело будет войти в собственный дом.

"I can't," said Ippolit Matveyevich. "It's too painful for me to enter my own house."

- Ах, да!.. Волнующая история! Барон-изгнанник! Ладно. Идите в жилотдел, а здесь поработаю я. Сборный пункт – в дворницкой. Парад - алле!

"I see. A touching story. The exiled baron! All right, you go to the housing division, and I'll get busy here. Our rendezvous will be here in the caretaker's room. Platoon: 'shun!"

Часть 1. Старгородский лев. Глава 1-7Часть 1. Старгородский лев. Глава 8-14Часть 2. В Москве. Глава 15-22Часть 2. В Москве. Глава 23-30Часть 3. Сокровище мадам Петуховой. Глава 31-35Часть 3. Сокровище мадам Петуховой. Глава 35-40


Галерея (30)

Блоги (15)

смотреть все
написать блог




Сделать барашки из волос

Сделать барашки из волос

Сделать барашки из волос

Сделать барашки из волос

Сделать барашки из волос

Сделать барашки из волос

Похожие новости: